Джим Кристопулос, Фил Смарт
VAN DER GRAAF GENERATOR КНИГА История группы Van Der Graaf Generator (1967-1978)
Текст ©2005 “Phil and Jim” Перевод © 2012 Павел Качанов
[email protected], http://cachanoff.livejournal.com A Cachanoff Fucking Factory Product
2
Переводчик посвящает свою работу Марине Аксютиной, чьё участие в процессе было неявным, но серьёзным.
3
ПРЕДИСЛОВИЕ ХЬЮ БЭНТОНА Хотя Van Der Graaf Generator (во всех своих разнообразных воплощениях) прекратил существование в качестве рабочей единицы в 1978 г., он никогда не погружался в наше подсознание слишком глубоко. Мы весьма нечасто встречались и играли вместе; раз или два нам приходилось принимать деловые решения о нашем старом каталоге; время от времени появлялась какая-нибудь байка из склепа, которую мы рассказывали новым друзьям, у нас даже, наверное, была постоянно возникающая мечта продолжить всё это... Тем не менее, новость о том, что кто-то на самом деле хочет выпустить в печать историю значительной части твоей жизни, всегда воспринимается как что-то неожиданное. 60-е и 70-е сейчас кажутся поистине давним временем, и конечно, разве мы смогли бы вспомнить все мелкие подробности? Кое-что из этого мы совсем не хотели бы вспоминать. Когда в 1999-м EMI предложили выпустить “The Box” – 4-дисковую ретроспективу VdGG – группа собралась, чтобы сочинить что-то вроде повествования для аннотаций на буклете. Выяснилось, что наша коллективная память оказалась волнующе полной, и мы к тому же – помимо фотографий, документов и прочих памятных вещей - откопали несколько программ давно забытых гастрольных выступлений. За время, прошедшее с того момента, посвящённый VdGG сайт Фила Смарта сумел восстановить почти полную ежедневную хронологию совместной жизни группы. Во время разговоров с Джимом и Филом в последние пару лет я регулярно поражался, когда передо мной всплывал точно тот день вторника, когда я купил такой-то и такой-то орган, или день, когда я разбил карт, и даже даты, когда меня сражала зубная боль! Этот процесс, как мне кажется, был чем-то вроде погружающего в прошлую жизнь гипноза. Многое из этого происходило на сюрреальном фоне решения состава 1976 года воссоединиться в 2004-м – однако мы не могли ничего рассказать двум авторам до тех пор, пока эта новость не будет обнародована. Одновременный эффект того, что мы должны были как-то восстановить изначальную музыку и вновь посетить свою молодость, был – по меньшей мере – необычен, но я должен сказать, что и то, и другое дало нам новый и совершенно неожиданный жизненный опыт; я вечно буду благодарен за то, что мне (вместе с остальными) пришлось это пережить. Хью Бэнтон, август 2005.
4
Глава 1. Van Der Graaf Generator – СЕЙЧАС Рукописный текст плаката гласил: «Van Der Graaf Generator – СЕЙЧАС; Керен, Мэгги, Крис, Ник и Питер.» Разумеется, дамы впереди. Стоит осень 1967 г., мы находимся в студенческом общежитии Оуэнс-Парк в Фаллоуфилде, пригороде Манчестера на севере Англии. Страна находится во власти эпидемии ящура, Энгельберт Хампердинк стоит на первом месте хит-парада с песней “The Last Waltz”, а Питер Уокер информирует нас по Би-БиСи о приближающемся дожде. Джон Пил в своей передаче «Ароматный сад» ставит в эфир песню The Misunderstood “I Can Take You To The Sun”. Плакат был сделан группой друзей – студентов Манчестерского университета, чтобы сообщить о скором выступлении их только что организованной группы. Керен и Мэгги – танцовщицы; Крис Смит – барабанщик; Ник Пирн – клавишник, а Питер Хэммилл – вокалист и автор песен. «В то время у нас не было ни малейшего представления о том, куда всё это пойдёт, к чему приведёт и как долго мы будем этим заниматься», - позднее сказал Питер Хэммилл. «Мы были студентами Университета, захваченные идеей своей собственной группы. На том этапе организация группы было очень волнующее дело, и – да, мы состояли в группе; тогда это называлось group, а не band!» В общежитии Оуэнс-Парк жил ещё некий Алестер Бэнтон; он вселился в эту «Башню» в сентябре 1966 г., в начале второго года своего курса психологии – в том же году президентом Студенческого Союза стала Анна Форд (позже ставшая журналистом и диктором Би-Би-Си). После того, как он прожил год в разных «берлогах», Оуэнс-Парк дал ему перспективу свободы и независимости. «Фаллоуфилдская студенческая деревня», как её часто называли, состояла из разных зданий – там были Двор Деревьев, Зелёный Двор, Дворик, Аллея и Башня. Оуэнс-Парк открылся в 1964 г., и был нетрадиционным и отчасти экспериментальным заведением. Замысел состоял в том, чтобы обеспечить студентам более неформальное совместное проживание, чем в обычных общежитиях. В деревне был свой бар, театр, кафетерии, клубы; там жили и юноши, и девушки – тогда как в те времена большинство общежитий были разделены по половому признаку. Алестер увлекался живописью, музыкой и театром и стремился собрать вокруг себя ещё каких-нибудь студентов с похожими вкусами. С этой целью он повесил записку на доске объявлений общежития. На неё поступило порядочно откликов и вскоре родилась Драматическая Группа Оуэнс-Парка. Среди её членов был некий Калеб Брэдли – начинающий актёр, кинорежиссёр и вообще ловкач. Он также сильно увлекался Джими Хендриксом и его группой Experience. Алестер вспоминает, как в начале 1967-го он прибежал на собрание Драматической Группы, восторгаясь новым номером под названием “Hey Joe” – тогда это была очень значительная песня. Будущий менеджер Van Der Graaf Generator Гордиан Троллер, хотя и не состоял в Драматической Группе, изучал в Манчестере драматургию; в дальнейшем он на всю жизнь стал другом и коллегой Питера Хэммилла и группы. Алестер ясно припоминает, как он впервые встретил Криса Смита: «Он пришёл в мою комнату – номер 2 на четвёртом этаже Башни. Вошёл он просто изумительно. Его уже лысеющая голова в совиных очках просунулась в открытую дверь на уровне дверной ручки и спросила: «Алестер?»; только потом он вошёл сам и вытянулся во все свои долговязые шесть футов с лишним. Я уже знал его в лицо, потому что он был очень эффектным, харизматичным парнем – его часто можно было увидеть в Оуэнс-Парке в его ретро-одеяниях. Он сказал мне, что участвует в группе, которая называется Van Der Graaf Generator, и она состоит из его самого на барабанах, певца-автора-гитариста Питера Хэммилла и органиста Ника Пирна. Это звучало как именно то, что было нужно Драматической Группе, и я – ещё не слышав, как они играют – договорился с ним об их выступлении под патронажем Группы.» Одной из постановок ОПДГ было поэтическое чтение «Исход»; продюсером музыки был сам Алестер, а исполняли её Питер Хэммилл (пианино), Ник Пирн (гитара), Крис Дж. Дж. Смит (барабаны) и «Звук в постановке Калеба Брэдли». Чтение проходило после представления «Кошмарного аббатства», в котором Алестер также участвовал. Крис Смит (полное имя Кристофер Джон Джадж Смит) в то время при заказе столиков в ресторанах использовал только краткое имя «Судья Смит» - в этом случае (согласно слухам) его лучше обслуживали. Позже он отбросил часть имени «Крис» (это имя ему никогда не нравилось), и стал называть себя просто Судья. Он родился в 1948 г. в Озёрном Крае на севере Англии и учился в Аундл-Скул, частной школе для мальчиков в Нортхэмптоншире. Именно там он увлёкся музыкой. «Там для чего угодно была готовая аудитория, потому что было нечего делать», - говорит Судья. «Если у тебя была группа, находились те, кто хотел её слушать и в ней играть. Если ты ставил какое-то представление, для него находились зрители. Ну и конечно, это была середина 60-х; в то время музыка была как бы на пике. Все мы любили ритм-энд-блюз, и у нас у всех были большие коллекции пластинок. Так что было вполне естественно попытаться самим что-нибудь сделать и создать группу или несколько групп. Были самые разные группы, самые разные стили, по большей части дрянные; группы, похожие на The Shadows, группы, пытающиеся походить на The Rolling Stones. Вот так я и попал во всё это.» Судья пел, барабанил и писал стихи. Окончив школу, ещё до поступления в Манчестерский университет на отделение драматургии, Судья вместе со своим школьным другом отправился в США. «У нас были бессрочные билеты на автобусы Greyhound Bus – 99 дней за 99 долларов», - вспоминает Судья. «Мы пересекли Атлантику на маленьком ирландском пароходе – это было исключительное впечатление! Так мы попали в Штаты и за три месяца проделали большой круг по Америке на автобусах Greyhound. Мы приехали в СанФранциско, посреди ночи сошли с автобуса, не зная, где находимся, побродили туда-сюда и зашли в кафетерий. Тогда
5
все подряд ходили с длинными волосами, в сандалиях, бусах, усах и всём прочем, и мы подумали: «Ух ты! Хиппи!» Сами мы были коротко стриженными приличными учениками британской частной школы. Мы, наверное, выглядели слегка усталыми от путешествия и вообще замученными. И вот к нам за столик сели кто-то из этих хиппи и завели с нами разговор. Мы сказали, что только что приехали, и спросили их, чем они занимаются. Они ответили: «Мы – группа.» Тогда мы говорим: «О, это здорово! Как раз за этим мы сюда и приехали – чтобы послушать музыку! А что у вас за группа?» Они отвечают: «Ну, вы скорее всего о нас не слышали, мы только что собрались. Мы называемся “Country Joe & The Fish”. И они устроили нам жильё – дом на холме в Сан-Франциско, с двумя прекрасными девушками. Это было великолепно! Они водили нас на концерты – просто замечательно.» Будучи в США, Судья с другом видели много групп – в том числе The Doors в Филлморе – но на Судью The Doors не произвели впечатления. Это было «Лето Любви», самый пик эры хиппи, когда сан-францисский район ХейтЭшбери стал национальным американским символом контркультуры. Музыка, одежда, наркотики и сопутствующий им стиль жизни приводили в экстаз целое поколение молодых людей и выводили из себя их родителей. Увлечённые свободной любовью дети цветов изъяснялись такими выражениями, как «улёт», «круто, чувак» и «давай дунем». Судья был просто воспламенён всем этим. «Я думал: «Значит, я организую группу, буду сочинять ненормальную музыку вроде той, что я слышал в Штатах, всё будет чудесно и мы будем ходить с цветами в волосах.»» Ребята полетели из Штатов домой, и в самолёте Судья на полную катушку использовал свою увлечённость наукой и странными машинами для того, чтобы составить список возможных названий для группы, среди которых, в частности, были «Цейсс Трубопровод и Визжащая Плазма» и «Генератор Ван Дер Граафа». Последнее название, несомненно, именно тогда вторглось в сознание Судьи – как раз в тот год умер Роберт Джеймисон Ван де Граафф, и об этом широко сообщалось в прессе. Р. Дж. Ван де Граафф, адъюнкт-профессор Массачусетского Технологического Института (MIT) в Кембридже, Массачусетс, был физиком и изобретателем Генератора Ван де Грааффа – устройства, которое многие, наверное, помнят по урокам физики в школе (хотя и в миниатюрном размере). Неудивительно, что самый большой действующий Генератор Ван де Грааффа находится в Бостонском Музее Науки и открыт для обозрения публики. Тот факт, что от фамилии «Граафф» отвалилась одна буква “f”, до сих пор не имеет объяснения. Судья поступил в Манчестерский Университет осенью 1967 г. и стал постоянным жильцом Оуэнс-Парка. Ему не терпелось связаться с другими музыкантами, и он ответил на объявление, обращённое ко всем, кто хочет создать группу, помещённое на доске объявлений студенческого союза. Его написал студент-второкурсник Колин Уилкинсон. «Мой друг Тони Пэтник был членом университетского общественного комитета», - говорит Колин, - «и спросил меня, не интересно ли мне организовать группу, которая каждую неделю играла бы в помещении университета, прямо за стенами аудиторий.» Колин был старым школьным другом Тони и играл в блюзовой группе в Шеффилде. «На первое собрание», - продолжает Колин, - пришли Пит [Хэммилл], Крис Смит, Ник [Пирн] и гитарист по имени Боб. Я играл на губной гармошке. У нас была одна организационная репетиция, на которой мы играли странную смесь - очень грубый блюз, композицию Криса, в которой важную роль играла окарина, и пару композиций Пита (мне кажется, в то время в них чувствовалось сильное влияние Cream).» Им нужно было название, и именно на этой первой репетиции Судья предложил имя Van Der Graaf Generator из своего списка. Судья так вспоминает этот сеанс: «Мы что-то бессвязно играли, джемовали – в общем, совершенно ничего интересного. Но после того, как всё кончилось, я увидел парня, который сидел и пел песню, бренча на гитаре. Я послушал и подумал: «Вот, это хорошо.» Но я не узнал эту песню, и спросил его, кто её написал. Он ответил: «Это одна из моих.» Я подумал: «Вот это да! Это профессиональный материал, это здорово» и спросил его, есть ли у него ещё песни; он сказал: «Да, штук 75!» Не помню, сколько точно он сказал, но это была серьёзная цифра. И я подумал: «О нет! Я должен узнать поближе такую личность!» Я представился, и это был Питер Хэммилл.» Питер Джозеф Эндрю Хэммилл родился в Илинге (Западный Лондон) в 1948 г., в «Ночь Пожара»1. Его семья поселилась в Илинге после возвращения из Индии, где родился его дедушка (по происхождению англо-ирландец). Его родителям очень нравились такие мюзиклы, как South Pacific. Питер сам пришёл к музыке сравнительно поздно, однако сочинял стихи, а в школе-пансионе начал добавлять к ним музыку. Правда, одну песню он написал ещё в начальной школе, в 12 лет. «В конце рождественского семестра как-то был день без занятий», - сказал Питер в интервью журналу ZigZag, - «так что нам начали выдумывать всякие задания, вроде сочинения шпаргалок, рисования картинок и т.д. Одной из подкатегорий было сочинение рождественской песенки. Ну, я занимался в хоре, так что посчитал, что стоит попробовать, и написал песню. Потом мне пришлось выйти и спеть её, и я выиграл этот маленький конкурс. Это была моя самая первая песня.» У Питера также была губная гармошка, потому что ему нравился Сонни Бой Уильямсон. Дальше он говорит: «Я достал себе фанерную гитару и начал играть на этой фанерной гитаре нота за нотой. Тогда я не знал, что на гитаре можно играть аккордами.» Школа называлась Колледж Бомонта – это было частное учебное заведение в Старом Виндзоре, управляемое иезуитами, и большинство написанных там песен представляли собой нечто вроде «песен протеста». «Я не ложился спать после того, как выключали свет», - говорил Питер. «Мне было 13-14 лет, и я сочинял в темноте песни, придумывая слова по ходу дела. Думаю, что мелодия во всех этих песнях была примерно одинаковая. Я записывал их 1
Ночь Пожара (или День Гая Фокса), отмечается в память событий «Порохового заговора», т.е. спасения короля Якова I от покушения на его жизнь. Заговор был раскрыт 5 ноября 1605 г., после ареста одного из заговорщиков – Гая Фокса. – ПК.
6
в темноте на кусках бумаги, в результате чего оказывалось, что строки наползают друг на друга в странных паукообразных каракулях. Это были первые настоящие песни.» Согласно книге Питера Хэммилла «Убийцы, ангелы, беженцы», песня “Running Back” была написана в школе в 1966 г. В этой католической школе он играл в нескольких группах, одна из которых называлась The Hex. «В общем, у нас была эта группа; она называлась The Hex», - вспоминал Питер. «У нас было два выступления; первое на пантомиме в конце рождественского семестра... Я участвовал в написании сценария, был хореографом, танцевал в ней и сделал для неё музыку. Музыку играли The Hex; у нас был десятиминутный фрагмент в середине представления, и мы пользовались большим успехом, в результате чего в следующем семестре нам выпало играть благотворительный концерт, на который пришли примерно две трети учеников школы. Мы представляли собой помесь-имитацию The Beatles и The Who. Я сжёг усилитель директора школы и чью-то электрогитару, но, кажется, никто особо не возражал.» После промежуточных выпускных экзаменов Хэммилл попытался попасть в Оксфорд или Кембридж, но директор школы не хотел брать его на дополнительный семестр, потому что он «оказывал дурное влияние на школу». Тогда он стал готовиться дома с репетитором, но провалился на экзаменах. Правда, его приняли в Манчестерский Университет, но тогда он жил дома в Дерби, а его отец (консультант по менеджменту, как и отец Судьи Смита) считал, что ему пока нужно заняться чем-нибудь полезным – например, поработать на близлежащей фабрике компании Courtaulds. Питеру этого совсем не хотелось. Тогда он устроился в лондонское отделение компании IBM компьютерным программистом и проработал там некоторое время. «Я начал сочинять по-настоящему, когда пришёл в IBM», - продолжает Питер. «Тогда я сильно этим увлёкся и много чего написал – в частности, бóльшую часть Fool’s Mate. Это был, если угодно, любительский период.» В Илинге, в доме его тётки, были написаны “Vision”, “I Once Wrote Some Poems”, “w” и первоначальный вариант “Child”. Примерно в то же время, но в Дерби (куда за несколько лет до того переехали из Илинга его родители) были написаны “Candle”, “The Boat Of Millions Of Years”, “Firebrand”, “Solitude”, “The Birds”, “Sunshine” и “Summer Song (In The Autumn)”. Питер говорит, что “Afterwards” он написал «в выходной где-то на Норфолкском побережье». В Манчестерском Университете он начал изучать курс «гуманитарных научных исследований». Хотя в школе Питер получил хорошее естественнонаучное образование, лучше всего ему давался английский, а на втором месте близко шла математика. Больше всего ему нравилась та часть курса, которая называлась «философия науки». Она преподавалась как основа курса и трактовала об общественном влиянии науки; в программе также изучались политические и философские вопросы. Помимо этого, он изучал ядерную физику, технологию, экономическую историю и физиологию, а если бы остался в университете, то проходил бы и вычислительную технику. Это был сравнительно новый курс – набор студентов на него шёл лишь второй год – и его целью было выпускать специалистов, которые могли бы передавать научные знания обществу. Однако бóльшую часть времени он проводил со студентами с факультета искусств, а одно время даже подумывал, не перейти ли ему на драматургию; правда, вместе с ним на одном курсе учился его друг Ник Пирн. Ник Пирн родился в Гилдфорде (Суррей) в феврале 1949 г. и учился в средней школе Джорджа Эббота. В отличие от Хэммилла и Смита, он ходил в государственную школу. В детстве он учился играть на пианино и кларнете, а также пел. Он вспоминает, как в школе участвовал в конкурсе в честь Гершвина – «в то время это было увлекательно и очень интересно; по условиям конкурса победителю давалось право подирижировать оркестром Бостонской филармонии.» Вскоре после поступления в Манчестер он начал проводить время с Керен Уилсон, студенткой-драматургом из Халла; позже она стала одной из знаменитых Van Der Graaf-танцовщиц. Итак, Питер Хэммилл «беспутно проводил время со студентами факультета драматургии и Левыми», писал вместе с Судьёй песни в своей комнате в Оуэнс-Парке и выступал с группой, когда только мог. Алестер Бэнтон вспоминает, что амбиции Драматической Группы Оуэнс-Парка намного превышали возможности большинства её участников. Спустя почти сорок лет некоторые воспоминания об этом до сих пор доставляют ему неприятные минуты. Правда, судя по всему, Van Der Graaf был нисколько не хуже большей части производимого в Группе материала. Питер Хэммилл выступал в платье, взятом у подруги по имени Лиз Соу. Похоже, в те времена он одевался вообще очень неприхотливо, обычно в рубашку и брюки («не более двух предметов», как сказал в одном интервью Судья) – наверное, женская одежда была сценическим вариантом. На первое выступление Van Der Graaf Generator в составе ДГОП была очень скромная реакция – но это скорее всего потому, что было очень мало публики. Алестеру было их жалко – им явно очень хотелось произвести на зрителей сильное впечатление. Он вспоминает, что говорил об этом Калебу – но у того были свои планы, к которым мы скоро подойдём. Несмотря на это, Van Der Graaf Generator стали регулярно выступать в баре студенческого союза. «В общей сложности мы сыграли примерно шесть раз», - говорит Колин Уилкинсон, - «и пиком нашей карьеры было выступление перед Хендриксом. Единственная конкретная песня, которую я помню, это “Sunshine” – она исполнялась на каждом концерте. Мы с Крисом то входили в состав, то выходили из него, в зависимости от того, что играла группа – блюз или одну из композиций его или Питера. Кстати говоря, мы не получали никаких денег – всё это делалось (по крайней мере, с моей точки зрения) чисто для развлечения.» «Вечер, когда в Союзе играл Джими Хендрикс, был лучшим моментом для того, чтобы увидеть, на что способен Джаз в Открытом Салоне», - писал Тони Пэтник в The Manchester Independent 21 ноября 1967 г. «Вначале выступила группа Van Der Graaf Generator – это был их прощальный концерт, т.к. они играли здесь с самого начала
7
семестра. Их разнообразная программа из джаза, блюза, поп-музыки и оригинальных номеров авторства участников группы была хорошо принята публикой салона... Van Der Graaf Generator сыграли свою последнюю (и самую лучшую) программу перед тем, как распасться на две разные группы. В конце концов их пришлось стаскивать со сцены, чтобы люди смогли посмотреть на Хендрикса.» «У нас собралась немалая толпа», - вспоминает Колин, - «потому что большинство людей, которые шли на главный концерт, проходили мимо нас по пути в главную аудиторию. Помещение было набито битком; музыка – тоже. Приём был не очень горячий, но нам удалось сыграть получасовую программу, прежде чем вместе со всеми отправиться смотреть на главного артиста.» Это выступление Джими Хендрикса, как считается, состоялось 8 ноября 1967 г. Ник Пирн хорошо запомнил этот вечер: «У нас собиралась играть на басу одна девушка, но по какой-то причине не стала. Мы все играли на разных инструментах, и какую-то часть вечера на бас-гитаре играл я.» Несколько лет спустя в интервью калифорнийской радиостанции KNAC Питер Хэммилл тоже вспомнил эту девушку-басистку: «(Крис) вообще-то не играл на барабанах, а я вообще-то не играл на гитаре, и посреди всех этих любительских блужданий он делал такие вещи, как поджигал свои барабанные палочки, выходил на авансцену, превращался в оборотня и сгонял едва одетых неофиток со сцены. Вообще-то во всех этих процессах мы доходили лишь до стадии генеральной репетиции – он оборачивался в своей волчьей маске, из-под которой капали капли крови, и попадавшаяся ему девушка выбегала из зала и клялась никогда больше ни в чём подобном не участвовать!» Хотя Ник Пирн был фанатом Хендрикса, его выступление в тот вечер не слишком его впечатлило; в разговоре с репортёром он назвал концерт «усиленной дрянью»: «Я сказал, что вообще считаю Хендрикса по сути дела дрянным исполнителем – он был совершенно отъехавший. Это попало в заголовок какой-то газеты. Перед нами был великолепный парень, производивший на свет великий материал – но всё это не действовало как надо.» Сценическая программа Van Der Graaf в то время была по любым меркам интересна в визуальном отношении. Помимо хиппи-танцовщиц (Керен Уилсон и Мэгги Хант, которые были подружками Пирна и Хэммилла), публике представлялись пылающие барабанные палочки, маски волка-оборотня и пишущая машинка, которая использовалась в качестве ударного инструмента. Судья играл на барабанах в чёрном плаще с капюшоном, а барабаны также были задрапированы чёрным. Всё это было результатом влияния Артура «Я БОГ АДСКОГО ПЛАМЕНИ» Брауна, который в ноябре 1967-го тоже играл в университете. Судья с Питером подошли к Артуру Брауну с букетом цветов и представились. «Именно тогда, в студенческом союзе, мы впервые увидели Crazy World Of Arthur Brown», вспоминает Судья Смит. «В союзе выступали фантастические группы: Cream, Джими Хендрикс, Pink Floyd, Стиви Уандер... Но самое мощное впечатление производил Артур Браун – он был на голову выше всех. Невероятное впечатление; мы были совершенно ошеломлены.» Группа Артура Брауна обычно состояла из органа, баса и барабанов, но в тот вечер на сцене были только орган и барабаны. Это повлияло на решение Судьи и Питера обязательно включить в любой будущий состав органиста. Во время визита Артура Брауна в Манчестер у него взяла интервью газета The Manchester Independent, и в номере от 21 ноября 1967 г. появилась небольшая статья о нём и его группе: «Он появился в союзе со сломанной ногой и окружавшей его аурой тайны. Например, когда его спросили, как он сломал ногу, он рассказал длинную и запутанную историю о том, как он стоял на краю утёса, и ему на голову села чайка – она лишила его равновесия и он упал вниз на скалы. Однако дьявол принял вид акулы, и признав его за одного из своих сыновей, спас ему жизнь. Он спасся со сломанной ногой. Позже мне сказали, что он выпал из автобуса. Сценические декорации Артура Брауна лежали в раскрашенном деревянном ящике с надписью «Безумный мир». Он вытаскивал оттуда и надевал позолоченные «пустынные ботинки», чёрные брюки и чёрно-золотой восточный халат. На его лице под длинными нечёсанными волосами была серебряная маска и «гвоздь программы» - золотая корона-нимб, подсвеченная пламенем. Свет на сцене погас, и Артур рванулся вперёд – точнее, рванулся бы, если бы не сломанная нога...» Алестер Бэнтон был на концерте – правда, он не припоминает сломанной ноги, но «я хорошо помню, как увидел его за сценой перед возвращением на бисовый номер “Fire!” – он поджигал свой шлем зажигалкой. Почему-то мне показалось, что Богу Адского Пламени не должно бы требоваться такое земное содействие!» В публике была и 16-летняя Сью Лоу: «В конце 60-х по-настоящему хорошие группы можно было всегда увидеть в Университетском Союзе Манчестера. Такие группы, как The Crazy World Of Arthur Brown, действительно раздвигали границы. Я никогда не видела столько тел в таком малом объёме – продвинуться поближе к сцене было совершенно невозможно. Помню, там было ужасно жарко – и не только от шлема Артура Брауна!» Органистом и ассистентом Артура Брауна в постановке их концептуального шоу был Винсент Крейн, а барабанщиком – Дрейкен Тикер. Летом 1968-го их сорокапятка “Fire!” стала крупным хитом в США, Англии и Европе. В конце концов Хэммилл, Смит и Пирн отделились от остальных и забрали с собой название Van Der Graaf Generator. Позже Хэммилл говорил: «Это имя хорошо звучало; связь с электричеством и визуальная сторона тоже были то, что надо.» «Пит и Крис спросили, могут ли они оставить за собой название группы», - говорит Колин Уилкинсон. «Я не имел абсолютно никаких возражений и пожелал им удачи.» Между выступлениями (и, наверное, учебными занятиями) Питер с Судьёй написали в комнате Питера “Imperial Zeppelin”, “People You Were Going To” и “Viking”. «Кажется, мы оба что-то вложили и в музыку, и в слова», - вспоминает Судья о “Viking”. «Я знаю, что мы сочиняли эту песню всю ночь; помню, что с зарёй мы вышли на близлежащий пустой беговой трек, распевая её.» Скорее всего, это был трек стадиона за Двором Деревьев ОуэнсПарка, сейчас уже перестроенный.
8
В это же время Судья также написал слова для “The Institute Of Mental Health” на музыку Питера. Среди других написанных Питером Хэммиллом песен были такие, как “Faraway Places”, “Person Who Went Before”, “Kandahar”, “Witchride”, “Blankets On My Bed” и “Re-awakening”; большинство из них исчезли без следа. Песня “Aerosol Grey Machine” была написана в «манчестерском автобусе», “Octopus” – зимой того года в Саутхэмптоне. Питер Хэммилл: «По какой-то причине я поехал туда в качестве ассистента помощника режиссёра для какой-то постановки факультета драматургии.» Питер также работал над песней под названием “Killer” и однажды продиктовал список песен, которые они могут играть, Калебу Брэдли – тот записал его в свой блокнот, одна страница которого также была использована для создания плаката к “Firebrand”. Калеб Брэдли, как друг по Драматической Группе, бывший звукорежиссёр и специалист по электронике, стал первым менеджером Van Der Graaf Generator. Получить комнату в общежитии Оуэнс-Парка было нелегко, а кроме того, там разрешалось жить только два года – если жилец не был членом Студенческого Совета. Первоначально Калеб жил в какой-то берлоге в Сэлфорде, но оттуда до университета приходилось долго добираться на автобусе. В конце концов он попытался воспользоваться влиянием семьи, чтобы получить жильё в студенческой деревне. Поскольку он был племянником тогдашнего лидера Либеральной Партии Джереми Торпа, он надеялся на его связи. Хотя чиновник в Оуэнс-Парке был обижен таким предложением, Калеб Брэдли своевременно переехал в Малый Двор. Ему нравилось возиться со всякой электрикой и электроникой, и со временем у него скопилась целая коллекция телевизоров, которую он держал для разнообразных ремонтных целей. «По большей части это были 19-дюймовые чёрно-белые аппараты, а у более дорогих были более тяжёлые корпуса и не такие уж плохие динамики», - говорит Калеб. В связи с этим телевизоры можно было использовать в качестве гитарных усилителей, хотя это было небезопасно – рамы этих старых ящиков были напрямую соединены с сетевым кабелем. Это была не единственная опасная электрическая деятельность в Оуэнс-Парке. По словам Калеба, некоторые студенты подключали колонки к сетевым розеткам, а другие по очереди втыкали проигрыватели в радиосеть. Калеб продолжает: «Несмотря на невероятную глупость и сопутствующую опасность, от этого никто не погиб.» В это же время он написал статью для журнала Practical Wireless, которая кое-где была воспринята как первоапрельская шутка, однако Калеб уверял нас, что приём, описанный в статье «Общение через землю», действительно работает. Вкратце, нужно соединить гнёзда для громкоговорителей вашего усилителя с двумя стержнями, воткнутыми в землю, а на некотором расстоянии сделать то же самое с высокоомными наушниками (наушники от плейера не подойдут). Таким образом якобы можно слышать передаваемый звук на расстоянии более мили. В промежутках между занятиями электроникой Калеб Брэдли строил планы относительно будущего Van Der Graaf Generator. «Калеб не то чтобы много для нас сделал, но в этой истории он играет важную роль. Он пообещал обеспечить нам студийное время», - впоследствии писал Питер Хэммилл. У Брэдли было две базовых схемы: 1) сделать так, чтобы с группой заключили контракт Fontana Records; 2) сделать киносъёмку «триумфального прохождения сквозь аплодирующую толпу» в бортовом грузовике. Этот «попклип» должен был быть снят на «Манчестерском Ералаше» - ежегодном благотворительном мероприятии, которое посещали тысячи людей. Съёмка так и не состоялась – правда, Судья с Ником Пирном записали что-то вроде предварительного саундтрека на основе песни Гаса Кэннона “Stealin’”. Нужно иметь в виду, что Калеб, Судья и Гордиан Троллер все были увлечёнными режиссёрами, причём последние двое уже снимали фильмы. В случае Судьи это был викторианский фильм ужасов, в 1967 г. представлявшийся на соискание премии «Лучший молодой кинорежиссёр», а Троллер участвовал в неком подпольном фильме, в котором человеку отрубали голову капотом автомобиля! Чтобы осуществить схему №1, Калебу требовалось доставить группе студийное время, которое они и получили... при не совсем обычных обстоятельствах. В конце осеннего семестра 1967 года студенты разъехались из Манчестера на рождественские каникулы. Калеб Брэдли в своём Triumph Vitesse 1600 с кремовой полосой отправился на юг. Машина был набита аппаратурой, а к крыше была привязана фисгармония. Он ехал домой к родителям, которые жили в Восточном Престоне, недалеко от Брайтона. Вскоре к нему присоединились Питер Хэммилл, Судья Смит и Ник Пирн. Ник вспоминает, что ехал из Гилдфорда в своём старом Renault 4. Судья Смит прибыл с собственной ударной установкой, которую он расположил на веранде. Мистер и миссис Брэдли были дома; миссис Брэдли помнит «этих милых ребят, которых Калеб привёз из университета». Питер напряжённо репетировал “Firebrand”, но от гитары, на которой он играл, у него начали болеть пальцы и запястье. Как раз поэтому Хэммилл и Брэдли зашли в брайтонский музыкальный магазин – им нужно было купить новую гитару для записи. Питер выбрал чёрную Hagstrom ED46 – ему понравились её «мягкие» низкие лады. Калебу пришлось вернуться домой за деньгами. С технической точки зрения сеанс записи оказался сомнительным – в типичном для Калеба Брэдли стиле, гитара Hagstrom должна была усиливаться телевизором, который был привезён в машине из Манчестера. Правда, он по дешёвке раздобыл большую катушку серого коаксиального кабеля – не плетёного, как обычный коаксиал, а с продольным проводом. Как только этот кабель изгибался, раздавался шелестящий шум – что, вкупе с другими непреднамеренными и случайными аудиоэффектами, сделало работу звукорежиссёра не очень лёгкой. Чтобы свести к минимуму гул, Хэммилла заперли в примыкающей стеклянной теплице. Для получения нужного микса Брэдли установил между Смитом и Пирном единственный микрофон. Несмотря на все эти неудобства, “Firebrand” и “Sunshine” всё же были записаны на катушку со скоростью 19 см/с – когда мистер и миссис Брэдли ушли из дома. Ник Пирн так вспоминает «игру на этой чуднóй фисгармонии»: «Что самое интересное – это, конечно, то, что это происходило ещё до появления электронных органов. Был орган Hammond – что-то вроде большого
9
электромеханического инструмента; потом появился синтезатор Moog. Вообще-то фисгармония была в то время вполне приличным инструментом.» Ник также вспоминает, что при всех технических проблемах у них хватило времени записать только две вещи, но это «было невероятно забавно.» В начале “Sunshine” было необычное классическое вступление из Пятой Органной Симфонии Уидора, которое не вошло в официальную запись, сделанную несколькими годами позже. «Не знаю, зачем я сыграл на фисгармонии Токкату Уидора», - говорит Ник. «Полагаю, это было просто отражение моей музыкальной подготовки.» Другая песня, записанная в тот уикенд – “Firebrand” – отражала увлечение Питера Хэммилла исландской мифологией (эта тема вновь возникнет в нескольких других песнях). По словам Хэммилла из Убийц, Ангелов, Беженцев, «это весьма прямолинейный отчёт о явлении зловещего предзнаменования, имеющего место в исландской мифологии – «ведьминой скачке». Здесь предзнаменование появляется в саге о Ньяле, и предвещаемое событие – это сожжение дома Ньяла, в котором спит хозяин с семьёй, его заклятым врагом. На этом подлом поступке утверждается цикл возмездия и мести, который составляет содержание саги. Вопль-монолог «ведьминого скакуна», что любопытно, есть точный перевод – «яд в центре» и т.д.!» В отличие от варианта “Firebrand”, записанного для компании Polydor спустя несколько лет, в котором в припеве звучит сольный вокал Судьи («Я мчусь на ледяном жеребце...»), здесь песню полностью спел Питер. Калеб Брэдли принялся за размножение этой демо-записи в надежде на распространение: «Одним прекрасным утром в конце 1967-го эти жёлтые плёнки появились на столах репертуарных менеджеров английских компаний грамзаписи. Намотать демо-плёнку на 8-миллиметровую кино-катушку казалось мне хорошей идеей, потому что у меня их было множество, и их было легко посылать по почте.» Он сделал около дюжины копий на скорости 9,53 см/с, и они были посланы, в частности, таким фирмам, как Mercury, Fontana и Pye. Калеб вспоминает, что звонил на Pye и просил позвать менеджера по артистам и репертуару. Это оказался Сирил Стэплтон, руководитель оркестра в шоу Би-Би-Си Музыка во время работы; в то время он был олицетворением добропорядочности – ему вряд ли понравился бы Van Der Graaf Generator. Калеб также звонил нескольким диск-жокеям и ставил им демо-запись по телефону: «Кажется, я несколько раз ставил VdGG по телефону и получил несколько одобрительных замечаний типа «Позвони мне опять, когда у вас выйдет пластинка» - но в тот момент моей целью были компании грамзаписи, а не диск-жокеи. Мне не пришло в голову связаться с Джоном Пилом; сейчас я думаю, что следовало бы!» На фронте звукозаписи был некий прогресс; теперь требовалась реклама. Для этой цели на территории ОуэнсПарка (точнее, рядом с Малым Двором, недалеко от первой автостоянки) была организована фотосессия. Фотографировать было поручено Гордиану Троллеру – товарищу-студенту и начинающему фотохудожнику; затем снимки проявил Калеб (его побочным занятием было изготовление глянцевых отпечатков 10х8 дюймов для желающих). Троллер был сыном ещё одного Гордиана Троллера, родившегося во Франции, но выросшего в Люксембурге. Троллер-старший (умер в 2003 г.) был известным активистом, сражавшимся в Испании против фашистов в 1938 г., ближе к концу гражданской войны. Бóльшую часть Второй мировой войны он провёл в Португалии, где работал на разведку союзников. После войны он вернулся в Люксембург и начал издавать газету L’Independent, на которую правительство подало в суд за клевету, после чего она обанкротилась. Тогда Троллер стал военным корреспондентом, а потом кинодокументалистом, жившим и делавшим свои репортажи сначала в Иране, а потом в Сирии, Ливане и Турции. В 1960 г., когда Гордиан Троллер-младший был ещё ребёнком, он переехал в немецкий Гамбург, где стал работать в журнале «Штерн». Свои школьные годы Гордиан Троллер-младший провёл во Французском Лицее имени Шарля де Голля в Лондоне, а потом в конечном итоге оказался в Манчестерском университете. Было неудивительно, что его интересуют фотография и кинематография. На фотосессии Van Der Graaf Generator трое членов группы прыгали вокруг дерева с английским флагом; Судья был в своём чёрном плаще. Некоторые из этих фотографий потом были использованы в серии статей в студенческой газете The Manchester Independent. В развлекательном графике университета время от времени значились «хэппенинги», один из которых состоялся 22 февраля 1968 г. Возглавляли афишу Van Der Graaf Generator. Это можно считать их первым настоящим концертом – но прошёл он, по любым меркам, без особого успеха. Там участвовали и две хиппи-танцовщицы, Керен и Мэгги. «В зал набилось слишком много народу – человек 500», - позже рассказывал журналу ZigZag Питер. «Van Der Graaf в университете знали все. Это было наше первое выступление, но там была толпа пьяных студентов-медиков, которые вели себя как сумасшедшие. Люди шлялись по всей сцене, выдёргивая штеккера и т.д. Моя гитара что-то не хотела играть как надо, а после того, как Крис поджёг свои палочки, в нас полетели бутылки, так что мы ушли.» Ник Пирн тоже помнит этот вечер: «Я помню, что из этого не вышло ничего особенного; аппаратура бóльшую часть времени не работала. Помню, как в нас летели пивные кружки. Мне кажется, что если люди были недовольны, у них на это были все основания.» «Мы сыграли один концерт с Ником Пирном в зале большого студенческого общежития, где мы жили, в Оуэнс-Парке», - говорил Судья в Pilgrims (фанзине VdGG). «И этот концерт был ужасен. Было совсем плохо. У нас была пара девушек-танцовщиц – босых, в развевающихся одеждах, бусах, головных повязках и пр. На афише значилось «Хэппенинг», и люди платили деньги за вход – но за весь вечер ничего не произошло, кроме выступления нашей плохо усиленной и неотрепетированной группы. Это было ужасно. Кошмар. Народ требовал нашей крови. Одно из самых худших моих воспоминаний. Там не было ничего, кроме дрянной дискотеки и нашей группы. И тут наша взятая напрокат аппаратура отказалась работать. Так что нам пришлось храбро держаться; я пытался зажечь свои палочки зажигалкой, а люди бросали в нас бутылки.»
10
Примерно в это время Судья заинтересовался сайентологией и вступил в манчестерское отделение общества. Калеб Брэдли и Алестер Бэнтон тоже были членами местного «Орга», но вскоре, когда британская пресса начала плохо отзываться о Церкви Сайентологии, Алестер бросил туда ходить. «1968-й год был для британских сайентологов временем испытаний – юридические запреты, осуждение в газетах и парламенте, полицейское наблюдение за собраниями – а империя ЛРХ (Лафайета Рона Хаббарда) отвечала тем, что разыгрывала карту преследуемой религии, а не культа», - говорит Калеб. Л. Рон Хаббард: «Цивилизация без безумия, без преступников, без войны, где способные смогут преуспевать, а честные - иметь права, и где человек будет свободен подняться на новые высоты – вот цели сайентологии.» Местная сайентологическая группа была также известна как “Man-Org”. Позже Судья сказал в одном интервью: «Мне нравилась научная магия этого движения. Я не жалею, что участвовал в нём; я многому там научился.» Судья стал активным членом организации, и впоследствии пару лет работал на Хаббарда в Лондоне и в море – в его секретной плавучей штаб-квартире. Группа продолжала играть в баре Оуэнс-Парка, исполняя такие классические номера, как “Re-awakening”, “The Birds”, “Viking” и “Imperial Zeppelin”. Хэммилл с Судьёй даже выступали дуэтом в манчестерском клубе Magic Village, открывая концерты Tyrannosaurus Rex. Ник Пирн там не участвовал, потому что у него не было своего рабочего инструмента и ему не на чем было играть. «Мы с Питером подготовили программу», - говорит Судья, - «он пел и играл на гитаре, а я подпевал, играл на блок-флейтах, окаринах и прочем, а также на перкуссии – бонгах, маракасах, а в одном номере даже на пишущей машинке.» В то время не было ничего необычного в том, что в некоторых клубах посетителям добавляли в напитки «кислоту». «Кислота была очень дёшева», - добавляет Судья, - «и некоторые любители чувствовали квазирелигиозную потребность подключать к этому других людей, независимо от их желания. Из-за моей чрезвычайной чувствительности к психоделическим веществам я всегда крайне подозрительно относился к смешанным напиткам. Питер шутил, что мне нужна «аэрозольная серая машина», которая имела бы противоположный эффект по отношению к психоделикам, т.е. искусственным образом делала бы всё серым!» Тем временем одна из демозаписей, разосланных Калебом Брэдли, достигла цели: она попала в руки Лу Рейзнера, специалиста по артистам и репертуару лондонского отделения Mercury Records. На пасхальных каникулах Хэммилл, Пирн и Смит прибыли в столицу на встречу с ним. «Где-то в это время мы с Судьёй – довольно своевременно – начали сомневаться в Калебе Брэдли», - позже писал Питер Хэммилл. «Мы не хотели подписывать контракт с ним и не хотели, чтобы он обеспечил нам контракт с кем-то другим. Ну что - адвокаты? Важные персоны? Какое-нибудь мягкое слово? Вспышки гнева? В реальности, мы втроём помчались в Лондон – с усилителями, ударной установкой, латексной маской, поднялись по лестнице здания в Найтсбридже, вошли в кабинет Рейзнера и... стали играть. Для Лу, который сидел у себя за столом. Демо-записи? Рекламные видеоклипы? Маркетинговые пакеты? Не в те времена! Лу, наверное, был захвачен врасплох, но эта эскапада решила исход Дела.» «На этом этапе было довольно ясно, что собираются делать Mercury», - вспоминает Ник Пирн. «Парень, который в то время был главой Mercury Records – перед кем мы играли – хотел знать, есть ли возможность втянуть нас в полномасштабный контракт. Я сказал: «Вообще-то мне вполне хорошо и в университете!»» Наша троица провела в Лондоне примерно неделю, в течение которой Mercury их всячески «обхаживали». «Лу водил нас в Playboy Club на приём в честь группы Spanky And Our Gang», - позже писал Питер. «В клубе не очень хорошо посмотрели на мои обширные конфетно-розовые клеша и скромную причёску, но нас всё-таки впустили – с условием, что я надену предложенный мне галстук. Крупный Успех, да?» Ник Пирн также вспоминает поход в клуб Embassy, где они общались с такими группами, как The Nice (менеджером которых был Тони Стрэттон Смит). Они также познакомились с группой The Fool, которую больше музыки увлекали живопись и дизайн – её участники разрисовали психоделическими узорами Gibson SG Эрика Клэптона и 6-струнный бас Fender VI Джека Брюса. The Fool были голландским коллективом дизайнеров, художников и музыкантов; в 1967 г. они входили в окружение The Beatles. В этот период они разрисовали психоделическими цветами легендарный фасад Битлз-Бутика в Лондоне, «Роллс-Ройс» и рояль Джона Леннона, «Мини» и бунгало Джорджа Харрисона и прочие подобные предметы. Их название было взято из песни Beatles “Fool On The Hill”, а ядром группы были два художника из Амстердама – Симон Постхума и Марийке Когер. Всё это было хипово и модно, насколько возможно! На этом перепутье нашу историю покидает Калеб Брэдли. В 1968 г. он переехал в однокомнатную квартиру на Графтон-стрит в Манчестере (теперь это здание снесено), о которой говорит так: «Таинственная экзистенциальная надпись «Пустота – это всё» у меня на двери, наверное, была самым благоразумным элементом моего жилья.» От Питера Хэммилла ему досталась гитара Hagstrom; он решил закончить своё образование. В этот момент группой сильно заинтересовалась местная студенческая газета The Manchester Independent. Дэвид Эдгар, впоследствии ставший знаменитым драматургом, был другом Судьи по Аундл-Скул и тоже изучал в Манчестере драматургию. Под псевдонимом «Давиона Бурман» он так писал в номере от 7 мая 1968 г.: «Группа из трёх человек Van Der Graaf Generator – это истинный продукт нашего университета. Её участники вместе с тех самых времён, когда в более обширном составе они играли на субботних вечерах в нашем Союзе. Сейчас они подписали контракт с американской фирмой Mercury, и мы в этих колонках с интересом будем следить за их прогрессом... [Лу Рейзнер] попросил их подъехать [в Лондон]. Под гитарный аккомпанемент они спели кое-что из своего (тогдашнего) репертуара в 85 песен, и получили предложение о контракте.»
11
За неделей в Лондоне последовала поездка в Литтлхэмптон для фотосъёмок под руководством фотографа Данстана Перейры. Давиона Бурман в номере The Manchester Independent от 14 мая так продолжает свой рассказ: «Они отметили это обедом, а потом, через неделю размышлений, все трое подписали контракт за чашкой кофе. «Всё это было весьма смутно», - бормотал Питер (плодовитый сочинитель, перу которого на настоящий момент принадлежит целых 190 песен). Есть хорошие шансы на то, что группа Eyes Of Blue использует пару из них. После этого они остались в Лондоне, чтобы встретиться с рекламными агентами и всеми другими группами, которые записываются на Mercury – в том числе The Fool. Помимо общения они занимались и работой. Целое утро они рассказывали истории своих жизней Джону Сипплу, главе Мирового Рекламного Агентства Mercury, а также съездили в Литтлхэмптон, чтобы их снял Данстан Перейра (замечательный фотограф, который четыре года назад занимался фотопортретами в духе Ричарда Эведона); из этих снимков родилась фотография на обложку пластинки, которую группа начнёт записывать уже в этом месяце. Generator купили новый 120-ваттный усилитель и гитару Vox, которую они называют «Мерглис» (по названию меча Ганелона из «Саги о Роланде»); она покрыта мехом и выглядит, как белка со струнами. «После недели в Лондоне группа разошлась. Ник вернулся домой в Гилдфорд, Крис – в Манчестер, а Питер остался в Лондоне, принимая участие в работе Eyes Of Blue и получая указания по обращению с органом от своего музыкального директора Грэма Бонда.» Фотосессия проходила на пляже, с участием разных странных декораций – бюста Вагнера на пьедестале, разнообразных духовых инструментов и гитары-белки Vox. На самом деле Судья не вернулся в Манчестер, как сообщалось; он остался с Питером в Лондоне, и именно он покрыл гитару кроличьим мехом. Данстан Перейра работал со своей обычной фотокамерой Hasselblad и снимал на 2 ¼-дюймовую цветную плёнку. «В этот период так много всего происходило», - говорит Перейра, который тогда выполнял несколько заданий от Mercury, например, фотографировал Рода Стюарта и мюзикл «Волосы». «Все мы жили под кайфом... под дурью!... временами бывало и что-нибудь ещё, и мы никогда не думали о реальности, потому что не хотели «спускаться с небес». Эйфория была такова, что мы ничего не воспринимали серьёзно.» Грэм Бонд был фронтменом The Graham Bond Organisation, группы, имевшей кое-какой успех в середине 60-х, но распавшейся через некоторое время после их последней сорокапятки “You’ve Gotta Have Love Babe” – из-за отсутствия коммерческого успеха, наркотической зависимости участников группы и развода Бонда с женой. Джинджер Бейкер, уйдя из группы, позже организовал Cream с Эриком Клэптоном и Джеком Брюсом. Бонд оказался связан с Mercury и Лу Рейзнером благодаря своим отношениям с The Fool, которых он «консультировал» во время записи в Штатах. «О Грэме Бонде есть тысячи историй», - сказал Судья Смит в одном интервью. «Я очень хорошо помню нашу первую встречу. На нём были пурпурное мини-платье, большая чёрная шляпа и ярко-красные крашеные волосы. Он сидел в углу кабинета со всем своим имуществом во множестве окружавших его бумажных пакетов – все они были украшены вьетконговским флагом. Это был Грэм Бонд – гений, чрезвычайный чудак и наркоман (в тот момент он как раз «слезал» с героина). В то время он был знаменитой фигурой в музыке. Я из года в год видел его на джазовых и блюзовых фестивалях, и вот он взял нас к себе под крыло и стал определённо поощрять все самые дикие аспекты нашей деятельности. Лу Рейзнер послал Грэма Бонда посмотреть на недвижимость, которую он собирался сделать штаб-квартирой – там была студия и репетиционное помещение. Мы пошли вместе с Грэмом посмотреть на это место – это было что-то вроде большого склада в Южном Кенсингтоне.» Грэм Бонд решил переехать в это здание и разрисовал помещение магическими символами и формулами. Это место стало его храмом. «Он был первым встретившимся мне «Настоящим Музыкантом», и оказал на меня фундаментальное влияние», - позже писал Питер Хэммилл. «Впервые мы встретились на верхнем этаже заброшенного склада в Найтсбридже. Я вошёл в комнату с бумажными лентами, свисавшими от потолка до пола, на которых горели лампочки – там стояли орган Hammond и босой Грэм... «быть в контакте с землёй» - находясь на пять этажей выше её. У Грэма было честное радостное сердце, которое билось музыкой. Я был худосочным щенком, но он дал мне всё своё внимание и лучший, единственно верный совет по музыке, который я когда-либо получил – простой совет: ты Должен делать то, что ты Должен делать. Помимо таких даров, как советы, сложная/простая дружба и отеческое отношение, он разрешил мне играть на своём «Хаммонде», пока его нет. “Open Your Eyes” была написана на этом разбитом инструменте в этом видавшем виды доме. Всем этим я хочу сказать, что Грэм показал мне, что жизнь в будущем будет довольно сложной... но для того, чтобы она имела смысл и ценность, нужно сохранять в себе некую внутреннюю силу.» Бонд оказал большое влияние на развитие британской блюзовой и ритм-энд-блюзовой сцены, а также – помимо того, что он одним из первых начал играть на органе Hammond – он познакомил британскую публику с Меллотроном. К сожалению, у него была тенденция потреблять любые имеющиеся в наличии психотропные вещества, притом в больших количествах – от «смеси Коллиса Брауна» до виски и героина. Это привело к серьёзным алкогольно-наркотическим проблемам, которые, вкупе с его одержимостью оккультизмом (или «Белой Магией», как он это называл) в конце концов послужили причиной его гибели. После работы на Mercury он вернулся в шоу-бизнес в октябре 1969-го на концерте в Альберт-Холле, с новой группой The Graham Bond Initiation. Но на этом этапе Бонд уже был на пути к краху; впоследствии ему уже было крайне трудно найти работу, что, в свою очередь, привело 8 мая 1974 г. к самоубийству. Он впал в депрессию и бросился под поезд лондонского метро (хотя некоторые говорят, что его столкнули). Наверное, следует подчеркнуть, что во время знакомства с Питером Хэммиллом и Судьёй Смитом Бонд переживал весьма безумную фазу жизни. Однако его эксцентричное поведение в поздние годы жизни не должно затмевать его реальный вес и влияние на эволюцию британской популярной музыки.
12
Давиона Бурман, под заголовком «Van Der Graaf раскланиваются» «продолжила» свою историю в номере The Manchester Independent от 21 мая 1968 г.: «В прошлый понедельник Питер встал, собрал вещи и возвратился в столицу, а Крис, когда закончит свой теперешний курс психоделического обучения в манчестерском отделении общества сайентологов, решит, стоит ли ему оставить свой курс и вместе с Питером пойти в профессионалы. В настоящий момент Питер устанавливает даты их сеансов записи, которые должны начаться сразу с наступлением летних каникул. Органист Ник Пирн не так уж уверен в будущем группы. Если Крис и Питер станут профессионалами, он останется в университете. Нику не нравится атмосфера профессинальной поп-сцены, но ему всё же кажется, что с группой в этой области всё будет в порядке – даже если им придётся найти другого безумного органиста!» Ник Пирн, решивший «остаться любителем», продолжил свой курс гуманитарных научных исследований в Манчестере и в этот момент также уходит из нашей истории. Завершалась статья в The Manchester Independent так: «Итак, Van Der Graaf подошли к перекрёстку, где им нужно решить, стоит ли пускаться в большое плавание по лондонскому подполью, сопряжённое с нарушением опасного закона о наркотиках – и здесь мы должны с ними расстаться.»
13
Роберт Дж. Ван де Граафф демонстрирует ранний вариант аппарата.
Список ранних песен VdGG, который ПХ вручил Калебу Брэдли в 1967 г.
14
Первая демо-запись VdGG
Крис Дж. Смит
«Раскланиваются»
15
Глава 2. Вскачь на ледяном жеребце Во время одной из своих прогулок по Лондону Питер Хэммилл и Судья Смит оказались дома у Джона Пила. Хэммилл знал человека, который знал человека, знавшего адрес Пила. «Пили был лицом чрезвычайной важности и гуру-фигурой, к которой все молодые группы обращались в час нужды», - говорит Судья. «Мы подошли к его похожему на конюшню коттеджу с гитарой и бонгами и постучали в дверь. Пил высунул голову из окна наверху и мы сказали: «мы Van Der Graaf Generator, может быть, мы что-нибудь споём для вас?», а он ответил: «Заходите, Van Der Graaf Generator». Тогда мы зашли, сели на пол и спели ему несколько песен. Не помню точно, какие, но, наверное, среди них была “Viking”. Во время нашего выступления из ванной вышел Марк Болан, завёрнутый в полотенце, пристально посмотрел на нас и проследовал в другую комнату.» Van Der Graaf Generator в составе двух человек – Питер Хэммилл и Судья Смит – записали несколько песен для новой демо-плёнки, но им недоставало клавишника. По счастью, в Манчестере на автобусной остановке они наткнулись на своего друга Алестера Бэнтона. «Питер с Судьёй сказали мне, что Ник уходит из группы, потому что хочет продолжать свои академические занятия, а они вдвоём решили стать профессионалами», - говорит Алестер. «Тогда я сказал им, что мой брат Хью играет на органе, и его это может заинтересовать. Мы назначили встречу. Наверное, я позвонил Хью по телефону, но я также помню, что написал ему письмо о группе, в которое включил слова «и у них есть НАСТОЯЩИЙ контракт на запись». В следующие выходные они встретились на квартире у Хью. Через несколько дней в Манчестере я наткнулся на Судью и спросил его, как у них всё получилось, и он сказал, что всё хорошо – так что о том, что Хью теперь участник группы, мне сказал не он, а Судья.» Квартира находилась по адресу 38, Лэдброук-Гроув. У Хью Бэнтона была сменная работа на Би-Би-Си, но они встретились в выходной и сыграли такие песни, как “Imperial Zeppelin”, “Firebrand”, “Afterwards” и «прочий нордический материал». «Я играл на своём органе Thomas», - вспоминает Хью, - «и мне показалось, что они гении.» Хью Бэнтон родился в апреле 1949 г. в Йивиле, графство Сомерсет – родном городе вертолётной компании Westland Helicopters. Постоянное жужжание вертолётных роторов в небе стало для школьника Хью до боли знакомым звуком. В семь лет он начал учиться игре на пианино под руководством мисс Рейнольдс – но подбирать на пианино мелодии он стал задолго до этого. «Я совершенно до мелочей помню свой первый урок, когда мисс Рейнольдс говорила мне названия нот и т.д.», - вспоминает Хью. «Вскоре после этого я сломал левое запястье (перевернувшись на велосипеде), но это, в общем, не остановило мою игру на пианино.» Потом он стал ходить в школу в Тонтоне, но в 1961 г. семья переехала в Эдинбург. Хью пошёл в школу Silcoates в Йоркшире, где сразу же взялся за орган. «В школьной капелле был знаменитый трёхмануальный духовой орган Walker», - продолжает Хью, - «и считается, что в последние годы в Silcoates я мало чем занимался, только играл на этом инструменте.» Школа Silcoates – это платное закрытое учебное заведение в Ренторпе близ Уэйкфилда в Йоркшире; оно было основано в 1820 г. под названием «Классическая Йоркширская Школа Протестантов-Диссентеров». В те времена нужно было быть сыном священника-раскольника, чтобы попасть туда, но в конце XIX века в школу стали принимать и детей мирян. После пожара в апреле 1904 г. от школы остался один особняк в георгианском стиле, но за несколько последующих лет школа была отстроена заново. В дальнейшем она расширялась; в 1932 г. были построены новый зал и капелла, в которой разместился орган Walker. Во время этого строительства в Silcoates учился отец Бэнтона – д-р Арнольд Бэнтон, сам сын священника-конгрегационалиста, преподобного Альберта Бэнтона. В последние годы учёбы Хью приобрёл звание «школьного органиста» - это значило, что он играл почти на всех службах в капелле. Он занимался и другой музыкальной деятельностью – участвовал в рок-группе, фолк-дуэте, в опереттах Гилберта и Салливэна, играл Баха, Мессиана, Бернстайна, Beatles, Byrds, Дилана и других. Его знаменитой проделкой было включение мелодий из хит-парадов в импровизированные проигрыши на церковном органе. «Можете представить “Keep On Running” или “The Sun Ain’t Gonna Shine Any More” в трёх бемолях... угадай мелодию!» говорит Хью. Игре на органе и пианино его учил покойный Перси Сондерс – он был не только учителем в школе, но и органистом уэйкфилдского собора. В 30-е годы отец Хью и Алестера Арнольд Бэнтон тоже учился играть на пианино у Перси Сондерса. Время от времени Хью разрешалось поиграть на пятимануальном органе собора, хотя д-р Сондерс совершенно не одобрял никакую современную музыку и никакие гитары – так что Хью приходилось вести как бы двойную музыкальную жизнь. Он закончил Silcoates летом 1966 г. «В музыкальном отношении это был феноменальный год», - говорит Хью. «Если выделить всего три события, то это были Revolver Beatles, “God Only Knows” Beach Boys и ноябрьский приезд Джими в Англию.» Предметы, которые Хью должен был сдавать на выпускных экзаменах – математика, физика и химия – «сидели на очень далёком заднем сиденье», в результате чего ему удалось «полностью отделаться от университета». Вместо этого, проведя в Эдинбурге год, заполненный The Beatles, Хендриксом, конструированием собственной гитары с фуз-боксом и дальнейшими органными уроками, он поступил на работу в Би-Би-Си. «Электроника всегда была ещё одним моим хобби и навязчивой идеей, так что в то время это казалось идеальным ходом», - говорит Хью. Последние три месяца 1967 года он провёл в Учебном Отделении Би-Би-Си в Ившеме – там он играл ещё в одной группе. К этому времени он стал не органистом, а вдохновлённым Хендриксом гитаристом. Через неделю после того, как он увидел Хендрикса в Ковентри, он с огромным удовольствием разбил свою самодельную гитару на сцене
16
клуба Би-Би-Си. Во время поездки домой в Эдинбург он поменял её на синий Fender Mustang. Потом его назначили в лондонский Александра-Пэлис (тогда это была штаб-квартира новостей Би-Би-Си) новостным оператором и инженером телевизионной записи. «В 1967-м я видел Хендрикса дважды, а ещё Артура Брауна», - продолжает Хью. «Когда в в начале 68-го на концерте в Куинсуэй я увидел, как Винсент Крейн играет на органе, сердцем я устремился к карьере рок-органиста; я больше не хотел оставаться в Би-Би-Си.» Судья так вспоминает свой визит в квартиру Хью Бэнтона: «Хью жил в квартире, от пола до потолка забитой электронным барахлом. Он был истинный безумный учёный, а когда мы услышали его игру... Боже мой, он был лучше Винсента Крейна!» Вместе с Хью в квартире на Лэдброук-Гроув жили ещё трое его коллег по Би-Би-Си: Питер Фотли, человек по имени Уиллам и Энди Томпсон. «У Хью был микроавтобус, служивший нам общественным транспортом», - вспоминает Энди Томпсон. «Один раз мы использовали его, чтобы украсть и перевезти большой дорожный знак в виде конуса с оранжевой мигалкой на верху; после того, как мы привезли его в квартиру, мы надели на него пальто в стиле Jethro Tull и гитару. Он выглядел очень отвязно, когда мы были под кайфом. По крайней мере однажды мы ездили на этом автобусе на лоно природы в Эссекс, чтобы посмотреть восход солнца. В квартире кругом была электроника и дерево. Хью был хорошим мастером по изготовлению корпусов для колонок. Припоминаю, что Хью как-то купил бывший в употреблении педальный орган голландского типа и реконструировал его в большой комнате, представлявшей собой нечто среднее между гостиной и мастерской.» В марте 1968 г. Хью приобрёл старый американский орган Thomas, и именно на этом инструменте он играл на первой встрече с Питером и Судьёй в мае. Таким образом, этот Thomas стал самым первым из органов Хью в составе Van Der Graaf Generator. Винсент Крейн оказал на Хью огромное влияние, а в середине 70-х они подружились. «Винсент был парнем с классическим образованием», - говорит Артур Браун. «Он также был активен в джазовых кругах и, разумеется, в пределах английской сцены был под большим влиянием Грэма Бонда. Когда мы собрались вместе [в The Crazy World Of Arthur Brown], он уже начал исследовать композицию и альтернативные музыкальные структуры. Это произошло благодаря моим драматическим склонностям. Мы, бывало, сидели вдвоём за клавишами и я говорил: «Слушай, нам нужен рифф, который был бы иллюстрацией пламени.» Он что-нибудь находил, и я говорил, например: «помрачнее» или «побезумнее». Потом я говорил, скажем: «Как насчёт поднимающейся секвенции?» Я накладывал вето на отдельные аккорды и толкал его в сторону чего-нибудь такого, чего он ещё никогда не пробовал. Винсент был вдохновенный исполнитель – он мог импровизировать мелодии и ритмы буквально часами. Правда, он не заходил в область синтезаторов – это для него была граница!» В конце 1969-го, после различных потрясений, Крейн ушел из The Crazy World Of Arthur Brown, а в 1970-м вместе с Карлом Палмером и Ником Грэмом организовал Atomic Rooster. Жена Хью Бэнтона Сью (тогда ещё Сью Лоу) и жена Крейна Джинни много лет были подругами, и вместе работали в Ройял-Корт-Театре (задолго до встречи со своими будущими мужьями). В апреле 1977 г. Хью и Сью Бэнтон были гостями на свадьбе Винсента и Джинни, и делали там свадебные фотографии. Похоже, музыкальное уважение между Бэнтоном и Крейном было обоюдным. Джинни Крейн, которая сейчас управляет вебсайтом Atomic Rooster, сказала нам, что «Вин испытывал величайшее уважение к работе Хью и музыке Van Der Graaf Generator.» Хью также вспоминает невероятные способности Винсента как фокусника, которые он демонстрировал за сценой. Впоследствии Крейн вошёл в состав Dexy’s Midnight Runners, но, к сожалению, в 1989 г. умер. Теперь Van Der Graaf Generator состоял из Питера Хэммилла, Судьи Смита и Хью Бэнтона, причём первые двое ушли из университета, чтобы «стать профессионалами». Поскольку Хью стал членом «официальной» группы, ему нужен был орган получше. Он взял взаймы у Судьи модель Farfisa Compact Duo, подсоединил к нему приставки «текучий звук» и «дисторшн» и подключил его к усилителю WEM. «Приставка «текучий звук» стала первым воплощением ранней Бэнтон-одержимости тем, чтобы добиться от обычных усилителей органного звука вращающихся Leslie-колонок», - говорит Хью. Энди Томпсон вспоминает, что «Хью, создавая Leslie-подделку, занял половину комнаты примерно на год!» Акустическая система Leslie (названная по имени изобретателя, Дона Лесли и обычно ассоциируемая с Hammond-органами) работала, расщепляя аудиосигнал на две части и отправляя высокие частоты в «пищалку», а низкие – в «вуфер». Затем обе колонки распространяли звук через два вращающихся в противоположных направлениях динамика, в результате чего звук рассеивался на 360 градусов, придавая органному звучанию эффект тремоло, которого и старался добиться Бэнтон. Тем не менее похоже на то, что группа больше занималась социальным общением, нежели чем-то другим. Наша троица заседала в различных пабах и клубах Сохо, где их друзьями были другие группы – например, Eyes Of Blue, также имевшие контракт с Mercury. Там были великая надежда Лу Рейзнера – Ashton Gardner & Dyke, а также Yes. Van Der Graaf встречались и пировали с разными американскими группами, гостившими в Лондоне – например, Reparata & The Delrons и Spanky & Our Gang. По словам Судьи, особо хорошие отношения у них сложились с последней, которая также имела контракт с Mercury. На музыкальном фронте дела шли не так успешно. «Наши первые сеансы записи прошли не очень хорошо; у нас получалось с большим трудом», - говорил Судья в интервью Pilgrims. «Один раз послушать нас пришёл Куинси Джонс. Он был очень дружелюбен, но Бог знает, что он подумал о музыке.»
17
«Мы пытались записываться для Лу в студии Chappell на Бонд-стрит», - вспоминает Хью. «Из этого ничего не вышло, и стало ясно, что нам нужна профессиональная музыкальная помощь.» Правда, троица продолжала репетировать – время от времени даже в доме родителей Судьи в Вейбридже, где была задумана вещь “Garibaldi Biscuits” – под фоновой аккомпанемент Mothers Of Invention с проигрывателя. На южном побережье прошла также ещё одна фотосессия для Mercury. «Инфракрасная плёнка. ХБ одет под Бетховена. Судья – откуда-то из Трансильвании. Я в вышеупомянутых клешах и каком-то головном уборе из перьев. Всё это (как мы думали) – вполне нормальные вещи для того времени...» Так впоследствии писал Питер Хэммилл. Имея не очень большую поддержку со стороны Mercury, «мы чувствовали, что нам нужно: i) побольше группы – т.е. барабаны и бас, т.к. было решено, что впредь мы с Судьёй будем Певцами (возможно, с периодическими вкраплениями гитары – или пишущей машинки) и ii) Менеджмент. Хью вытянул короткую соломинку и стал ответственным за поиск обоих пунктов.» Судья летом собирался поехать в Штаты навестить подружку, с которой познакомился в прошлом году, так что демо-запись, сделанная Питером Хэммиллом и Судьёй Смитом, на которой были такие песни, как “Afterwards” и “Viking”, осталась Хью. Он должен был приложить все силы к «продвижению в карьерной стране», хотя сам на этой записи не играл. Затем Судья уехал в США, а Питер в своих розовых штанах – домой в Дерби. В их отсутствие Хью был весьма занят. В июне 1968-го он (вместе с товарищами по Би-Би-Си Фотли, Томпсоном и другом Фотли «Норманом Нормальным») переехал с Лэдброук-Гроув в квартиру над кафе-мороженым по адресу 387, Норт-Энд-Роуд. «Это было отличное место, потому что мы могли шуметь, сколько захочется», - вспоминает Энди Томпсон. «В квартире была одна настоящая спальня (её захватил Хью) и ещё одна большая комната, в которой разместились я, Питер и Норман. Если вдруг кто-то собирался кого-нибудь затащить в койку, нужна была большая осторожность! Общий зал был огромен, но там было очень холодно – единственным источником тепла был парафиновый обогреватель. Для утепления мы обложили стены полистиролом, но внутри никогда не снимали пальто. Там ещё был телефон, куда надо было бросать монеты; скоро он был переделан на безмонетную работу.» Хью принялся искать музыкантов для группы; эта задача была для него не совсем незнакома, потому что именно этим он и занимался с самого прибытия в Лондон. Он решил поместить объявление в International Times и отправился в их офис, вооружённый плёнкой. В IT он встретился с менеджером по рекламе и объяснил, что ему нужно. Объявление было помещено в газете, но менеджер по сути дела дал Хью все нужные контакты прямо в кабинете – в том числе телефонные номера Тони Стрэттона Смита, Джона Пила и Криса Блэкуэлла (который как раз начинал набирать группы для работы на Island Records). Дальше рассказывает Хью: «После этого я набираю все эти номера на телефонном аппарате Норт-Энд-Роуд. Блэкуэлл куда-то уехал на несколько дней. Мимо. Страт, который занимает в Найтсбридже один кабинет с Шелом Тэлми, тоже не на месте – было где-то 9 утра – но секретарша Тэлми Гейл Колсон назначает мне встречу через пару дней и просит принести с собой плёнку. Я звоню и Джону Пилу – настоящей радиозвезде – и он называет пару гитаристов, которых я мог бы послушать... Забыл, кого именно. Помню свой звонок... «Можно поговорить с Джоном Пилом?» «Это он...!» Круто.» У Шела Тэлми в то время было книгоиздательство, и Страт должен был написать для него книгу. Книга писалась в офисе Тэлми. Хью так хотелось познакомиться со Стрэттоном Смитом, что он выяснил точное местонахождение офиса за сутки до назначенной встречи, чтобы как-нибудь не опоздать. «Я вовремя прибываю на место – инженер с Би-Би-Си, весь на нервах», - вспоминает Хью, - «и ставлю плёнку Стрэттону Смиту, который восклицает: «Этот голос – просто блеск!».» Позже Хью (уже из Александра-Пэлис, с Би-Би-Си) позвонил в Штаты Судье и сообщил ему новость – у них есть менеджер. Он написал и Питеру Хэммиллу на своей особой Хендрикс-бумаге. Объявление, как положено, появилось в 38-м номере IT (23 августа – 5 сентября 1968), правда, не совсем в том виде, как предполагалось: «Van de Graff Generator ищут (к сентябрю) органиста, басиста и гитариста. Немедленно начинаем записывать потрясающий материал. Тел. FUL 3762, Хью.» Речь в объявлении должна была идти о барабанщике и гитаристе, «и, может быть, басисте – но у меня, кажется, уже были наработки в области игры на бас-педалях органа», - говорит Хью. «Стив Уинвуд занимался этим в Traffic. В любом случае, к тому моменту, когда я вышел из офиса IT, объявление уже потеряло смысл!» Когда Питер Хэммилл вернулся в Лондон, он встретился с Бэнтоном и Стрэттоном Смитом в La Chasse – излюбленном «водопое» персонажей музыкального бизнеса на Уордор-стрит. Питер сразу же покорил Страта: «Хью, ты не говорил мне, что он ТАКОЙ симпатичный!» Соглашение со Стратом было заключено. Тони Стрэттон Смит (или Страт для друзей и коллег) начинал спортивным журналистом по крикету и футболу – сначала в Daily Sketch, а потом в Daily Express. В 1961 г. он бросил эти занятия и начал работать над книгами о футболистах Пеле и Деннисе Лоу; работа предполагала исследования в Бразилии, где он влюбился в бразильскую музыку. Вернувшись в 1963 г. в Лондон, он был ещё сильнее потрясён The Beatles и решил, что его дело – музыкальный бизнес. Прирождённый антрепренёр, он стал заниматься управлением делами групп и в течение трёх лет был менеджером The Koobas и Creation, а потом – The Nice, которые и стали его первым крупным успехом. “Kubas” образовались в Ливерпуле в 1962 г., на пике «Мерси-бита», их первым менеджером был менеджер The Beatles Брайан Эпстайн. Они выпустили одну сорокапятку под именем The Kubas, но большого коммерческого успеха не добились. В 1963 г. они играли в гамбургском «Стар-Клубе», а в 1965-м взяли себе нового менеджера – Тони Стрэттона Смита, который предложил поменять название на The Koobas и в конце года отправил их на гастроли по Британии вместе с The Beatles и Moody Blues. Кроме того, они снимались в фильме «Переправа через Мерси». В следующие три года группа выпустила несколько сорокапяток, последней из которых стала обработка “The First Cut Is
18
The Deepest”, выпущенная в 1968 г. Ни одна из них не попала в английские хит-парады, но в Северной Европе The Koobas добились некоторого успеха. Единственный альбом группы вышел уже после распада, в 1969 г. В The Koobas играли Рой Моррис (вокал, гитара), Стю Литвуд (гитара), Тони О’Рилли (барабаны) и Кит Эллис (бас). Кит Ян Эллис родился 19 марта 1946 г. в Мэтлоке, Дербишир. Он ушёл из школы в 15 или 16 лет и стал участником мерсибит-группы Vince Earl & The Talismen, которую возглавлял Винс Эрл, вошедший на ливерпульскую музыкальную сцену в 50-х годах. В группе, которая не оставила после себя записей, но выступала в знаменитом ливерпульском Каверн-клубе, Эллис играл на бас-гитаре. Впоследствии Винс Эрл стал актёром и лучше всего известен ролью Рона Диксона в британской мыльной опере «Бруксайд», которая шла на экранах много лет до ноября 2003 г. Эллис в конце концов стал играть в The Koobas. Летом 1968-го среди участников группы стали развиваться музыкальные разногласия, The Koobas распались, и Кит Эллис стал искать другую группу. Позже он сказал Рику Сэндерсу из Beat Instrumental: «Иногда у The Koobas всё получалось неплохо. Мы не были плохой группой, но как-то ленились. Да и в любом случае все участники группы по-настоящему интересовались чем-то другим.» Менеджер группы Тони Стрэттон Смит только что взялся управлять делами Van Der Graaf Generator, которым, как ему казалось, пошла бы на пользу прибавка в виде бас-гитариста – бас-гитариста по имени Кит Эллис. Страт питал слабость к Киту и указал ему новую должность. Поначалу Кит сомневался и несколько дней решал, стоит ли ему этим заниматься – но в конце концов занял место в La Chasse рядом с Хэммиллом, Смитом, Бэнтоном – теперь их было четверо – и Стратом. Но им всё-таки нужен был ещё барабанщик. Гай Рэндолф Эванс в июне 1968-го получил степень по экономике и социологии в Уорвикском университете и остался в Уорвике. В университете его больше всего интересовала музыка, и он стал членом одной влиятельной компании, которая организовывала все тамошние концерты. «Для того, чтобы Уорвик стал заметным местом на карте, нам на все эти мероприятия выделялся неслабый бюджет», - говорит Гай. «После выпускных экзаменов мы устроили фестиваль, который привлёк к себе большое внимание прессы, в том числе IT. На фестивале выступали такие люди, как Family, Chris McGregor’s Brotherhood Of Breath, Корнелиус Кардью и The Scratch Orchestra, а также Рави Шанкар.» В надежде быть замеченным, Гай барабанил в «разогревающих» группах – везде, где только удавалось. Гай Эванс родился в музыкальной семье, в Бирмингеме, 17 июня 1947 г. Его родители управляли биг-бэндом, руководителем которого был его отец – Джо Эванс. Из детства Гай вспоминает, что дом был постоянно набит людьми в смокингах, а по субботним вечерам он не мог заснуть из-за шума оркестра, игравшего в танцзале через улицу. Билл Харрис, прекрасный трубач, живший с семьёй Эвансов, знакомил Гая со всеми новейшими импортными пластинками. «Задолго до рок-н-ролла я слушал Birth Of The Cool, Чарли Паркера и Телониуса Монка», - говорит Гай. Он вспоминает, что на первом концерте, на который его взяли родители, он увидел оркестр Каунта Бейси. «Мне было семь лет, и я был просто раздавлен этой музыкальной мощью, особенно барабанами.» Позже, учась в независимой школе King Edward’s на краю Эджбастонского парка в Бирмингеме, Гай стал членом молодёжной клубной группы, исполнявшей номера Shadows и Ventures. Обучение и одобрение он получал от старого барабанщика своего отца, который, помимо прочего, подарил Гаю свою специализированную ударную установку. Его музыкальный вкус быстро расширялся – он впитывал в себя ритм-энд-блюз (особенно производный от Rolling Stones и Animals), Мотаун, The Who, такие британские блюзовые группы, как John Mayall’s Bluesbreakers и Fleetwood Mac, ну и, конечно, Хендрикса. Но в нём всегда жила глубоко укоренившаяся привязанность к джазу. Гай был одним из первых 340 студентов, принятых в Уорвикский университет в 1965 г. На втором курсе он стал членом группы The Fixed Price Keynesian Economic Model (позже просто The New Economic Model). Эта группа играла главным образом американскую соул-музыку, разогревая основную группу на университетских танцах и время от времени выступая на стороне. «Пиком нашей карьеры было знакомство с Лэрри Парнсом – он был знаком с одним из наших певцов», - вспоминает Гай. «Мы явно не произвели на него впечатления.» Лэрри Парнс был первым настоящим британским рок-импресарио – он открыл Томми Стила, Марти Уайлда, Билли Фьюри и многих других. В конце второго курса The New Economic Model распались, участники группы сосредоточились на академических занятиях, но Гай перешёл в The Green Marble Mind, «писходелическое пауэр-трио с определённой квалификацией». Моментом славы этой группы стало выступление на свадьбе Джермен Грир в отдалённом охотничьем домике Уорвикского замка в 1968 г. В то время Джермен Грир читала в университете лекции по английскому языку. Её брак с Полом де Фе продлился всего три недели. Пока шла работа по организации летнего фестиваля искусств, Гай устроился водителем грузовика, а потом стал укладывать бордюрный камень на трассе А45 около Ковентри. Его желание быть замеченным в качестве барабанщика сбылось на фестивале, когда его университетский друг Майк Данн познакомил его с Китом Гордоном из International Times. Киту понравилась манера игры Гая, и он сказал, что менеджер The Nice ищет барабанщика для новой группы. Он дал Гаю и необходимый телефонный номер. Гай поехал в Лондон и в квартире Судьи в Бэйсуотере познакомился с ним и Хью Бэнтоном; прослушивание состоялось несколько позже в квартире Хью над кафемороженым на Норт-Энд-Роуд. Никак нельзя сказать, что оно прошло очень хорошо. Гай не был потрясён Van Der Graaf Generator’ом, а Van Der Graaf Generator не был ошеломлён Гаем. «В то время мне казалось, что я совсем неплохой музыкант», - говорит Гай, - «но группа, естественно, судила меня по стандарту тех барабанщиков, с которыми они регулярно тёрлись плечами в La Chasse и других клубах – т.е. по меркам Митча Митчелла, Брайана Дэвисона, Кита Муна, Эйнсли Данбара и т.д. В таком свете я – что там скрывать – был, наверное, не так уж ослепителен.»
19
Он также знал, что на эту работу претендует пара неких закалённых профессионалов, и что их интересы весьма сильно лоббируются. Гай продолжает: «С моей стороны, надежды связаться с каким-нибудь надёжным писходелическим джаз-блюзовым мощным составом разрушались зрелищем певца - фальцетного хориста с бесконечным запасом материала, болтавшегося где-то между мутантной поп-музыкой и диким дерьмом о сверхъестественном; очень причудливого второго певца, постоянно метавшегося между вокалом, окариной, движковым саксофоном и другим барахлом из мешка; церковного органиста, игравшего на Farfisa Compact Duo и басиста, выглядевшего так, как будто он по какой-то ошибке попал сюда из Стар-Клуба. Они мне чрезвычайно нравились, но я не питал больших надежд относительно того, что их удастся заставить играть нормальную музыку.» Однако в La Chasse за барной стойкой появился ещё один стул - с именем Гая Эванса. Гай вспоминает, как впервые встретил в La Chasse Кита Эллиса: «Он размахивал большой бутылкой шотландского виски, в другой руке у него была кока-кола, и он выглядел очень дружелюбно и обнадёживающе.» Питер Хэммилл тоже помнит, как они познакомились с «похожим на быка барабанщиком из Бирмингема». «Мы сразу же сошлись», - говорит Хью, - «и теперь нас было пятеро. Страт назначил нам предварительный гонорар – 10 фунтов в неделю, что для 1968 года было не так уж плохо. На Би-Би-Си я получал что-то вроде того. Страт посоветовал мне не уходить оттуда, пока он не устроит кое-какие дела, но я не собирался задерживаться в Александра-Пэлис.» Был октябрь 1968-го, и после репетиций в составе пяти человек в клубе Bermondsey Boys на Олд-Кент-Роуд (это место было известно Страту – раньше его использовали The Nice) Стрэттон Смит договорился о записи в студиях Marquee. На четырёхдорожечную ленту были записаны “People You Were Going To” и “Firebrand” – они должны были выйти на сорокапятке. Продюсером на этом сеансе записи был Дон Брюэр, ещё один друг Страта (не путать с барабанщиком Grand Funk Railroad), только что закончивший запись альбома The Nice Ars Longa Vita Brevis для Tetragrammaton Records (с которыми у Страта был контракт). Судья Смит вспоминает: «Мы записали сорокапятку “People You Were Going To / Firebrand”, и нам это очень понравилось, но я начал приходить к заключению, что мне особо нечего делать – потому что, понимаете, я уже не играл на барабанах. Я мог потрясти тамбурином, мог сыграть на блокфлейте, но тут уже пошёл тяжёлый звук: бас, барабаны и психоделический орган. Маленькие гнусавые флейты, пишущие машинки и всё такое прочее – им в повестке дня уже не было места. Так что моя роль сократилась до вокальной гармонии.» Судья подпевал на обоих вещах и исполнял припев в “Firebrand”. «Я пытался петь как Артур Браун», вспоминает он. «Теперь у меня уже было преимущество вокальных уроков самого Артура, и хочу сказать вам, что никогда не смог бы петь так, как он. У меня для этого не было техники. Ну и, конечно, то, как песня была смикширована... мне ведь полагалось быть этим самым всадником-демоном. Меня смикшировали всухую, без реверберации, а голос Питера – с таким приятным эхом! (Смеётся.) «На “People You Were Going To” я играл на движковом саксофоне – одном из моих «нововведений». Это очень редкий инструмент викторианской эпохи, что-то среднее между саксофоном и флоридским свистком! Я также сделал вокальную гармонию на “People” – и это уже получилось гораздо лучше.» Кроме того, в “Firebrand” участвует синяя гитара Fender Mustang Хью Бэнтона. Рик Сэндерс так писал в Beat Instrumental: «Я впервые услышал музыку Van Der Graaf в офисе их менеджера Тони Стрэттона Смита. Пластинки представляли собой исцарапанные ацетаты, а проигрыватель работал не совсем так, как ему положено от природы, но несмотря на это, звучание группы было совершенно замечательно: то, что в теперешнем поп-жанре называется «тяжеляк», а вокруг чистого голоса Питера Хэммилла возникали интригующие перекрёстные потоки.» По плану альбом должен был выйти на Tetragrammaton, и по установленному порядку группа отправилась на фотосессию. Они также выступили аккомпанирующей группой для Дэвида О’Листа, который только что ушёл из The Nice – опять-таки в Marquee Studios. Впоследствии Питер Хэммилл писал: «Мы продолжали репетировать. Вскоре стало ясно, что из двух солистов-вокалистов (Судья и я) одному (мне) достаётся львиная доля всего вокала. Наверное, тут сработал извечный принцип: «Это моя песня, так что петь её буду я».» «Они готовились к первым выступлениям, и это ускорило процесс», - говорит Судья. «Я подумал, что мне нет смысла оставаться – им было гораздо лучше без меня. И лучше сделать это сейчас, чем заставлять их удерживать меня и придумывать мне занятие.» Безо всякой враждебности, Судья покинул группу. Правда, он сопровождал их в первой попытке выступить на публике. Использовав старые манчестерские связи, они сняли помещение и отправились из Лондона в старом микроавтобусе Transit в компании своего первого дорожного техника Роджера. Было 5 ноября, 20-й день рождения Питера Хэммилла, и к югу от Toddington Services на трассе M1 у автобуса пробило шину. Запаски у них не было; они застряли на обочине. Спасения пришлось ждать долго, а Хью Бэнтон захотел в туалет. «Я в темноте пошёл побрызгать», - вспоминает Хью, - «и тут же свалился с насыпи на железнодорожный путь. Я перелез через ограждение, почувствовал, что проваливаюсь в пустоту и приземлился между шпалами, отделавшись лишь синяками; чудо, да и только.» В конце концов помощь пришла, но ехать в Манчестер было уже поздно. Тем же вечером они, шатаясь, ввалились в La Chasse и объяснили Страту, что бóльшую часть дня и вечера провели на M1 и что концерт не состоялся. Не такое уж хорошее начало. В эту зиму Судья Смит написал ещё несколько своих собственных песен, в том числе “Time For A Change”, которая позже была независимо друг от друга записана и Питером Хэммиллом, и им самим. Для начала своей сольной карьеры Судья записал “Viking”, “Imperial Zeppelin” и “Institute Of Mental Health” – «скорее всего, в очень дешёвой демо-студии на одной ферме в Хэмпшире».
20
Питер также продолжал сочинять. В перечень его песен вошли “Shrine” и “Necromancer”, а 11 ноября была закончена “Darkness”. Несколько позже в том же месяце (уже без Судьи) группа вчетвером выступила в СевероЗападном Лондонском Политехническом на разогреве у бирмингемцев The Idle Race (группа Джеффа Линна). 18 ноября Хью Бэнтон опять очутился на Би-Би-Си, чтобы вместе с группой записать программу для передачи Top Gear; он вспоминает, что продюсер Берни Эндрюс отнёсся к ним довольно пренебрежительно – Van Der Graaf Generator явно были не в его вкусе. Сеанс был записан Питом Рицема в студии 4 на Мэйда-Вэйл и вышел в эфир 29-го числа с Джоном Пилом за микрофоном – ему группа была точно по вкусу. Для передачи были записаны четыре вещи: “People You Were Going To”, “Afterwards”, “Necromancer” и “Octopus”. Эта первая запись на радио стала для группы важным шагом вперёд – особенно потому, что приближался выход сорокапятки. Пока же четвёрка продолжала репетировать в клубе Bermondsey Boy’s и играть концерты – в том числе 27 ноября состоялось первое из многих выступлений в клубе Marquee по адресу 90, Уордор-стрит (неподалёку от La Chasse). Группа играла на разогреве у Yes и была неправильно обозначена в афише как “Van Der Graaf Generation”. Хью Бэнтон вспоминает, что в тот вечер играли они не очень хорошо, но впоследствии начали исправляться. Согласно статье в январском 1969 года выпуске Beat Instrumental, они были встречены рёвом приветствий, и при этом «им кажется, что они сыграли плохо». И далее: «Почва подготовлена – так что следите за Van Der Graaf Generator. Они действительно генерируют.» Группа также сыграла в клубе Speakeasy по адресу 48, Маргарет-стрит, Лондон W1 – там они впервые познакомились с Джоном Энтони, клубным диск-жокеем и конферансье. Джон Энтони, сын армейского старшины из Норт-Шилдс на северо-востоке Англии, во времена юности (50-е и начало 60-х) собрал большую коллекцию сорокапяток – главным образом американского блюза и соул. Двое его дядюшек служили в торговом флоте, и один из них возил сталь. Будучи в американских сталелитейных центрах типа Кливленда, он покупал там сорокапятки, большинство которых так и не вышло в Англии, и привозил их домой. «И так, каждый раз, возвращаясь из плавания, он привозил мне пластинки», - говорит Джон. «Благодаря этому я заинтересовался всевозможными малоизвестными маленькими лейблами типа King и Duke. Он очень любил соулмузыку, типа самого раннего Отиса Реддинга. У меня было много и блюзовых пластинок.» Дядюшкам Джона приходилось бывать и в других американских городах – Детройте, Чикаго, Новом Орлеане; они также стали источниками никому не известных сорокапяток. Впоследствии Джон пел в двух ритм-энд-блюзовых группах – Hogsnort Rupert из Виндзора, где Джон жил, и The Soul Agents из Саутхэмптона. После этого он бросил выступать и стал работать диск-жокеем на вечеринках. «Я всё-таки участвовал в группе, и меня приглашали на всякие вечеринки, причём говорили: «Приноси свои пластинки»», - продолжает Джон. «Мне не нравилось, когда кто-то прикасался к моим пластинкам; люди обычно плохо с ними обращались, поэтому я сам стал их проигрывать. В конце концов я подсоединил друг к другу два проигрывателя и мало-помалу стал клубным диск-жокеем. Я крутил пластинки весь 64-й и весь 65-й годы, а потом, в начале 66-го, на одной большой вечеринке меня увидел один парень и сказал: «Ты прекрасно подойдёшь для концерта, который я устраиваю в Раундхаузе».» Так Джон начал работать в Раундхаузе; он стал штатным диск-жокеем и конферансье – ему приходилось знакомить публику с The Jimi Hendrix Experience, The Who и The Move. С этого ангажемента его карьера пошла в гору, и вскоре он нанял агента – Дональда Суонна – который непосредственно работал с группами и концертными залами (их было немало). Таким образом Джон стал профессиональным диск-жокеем и конферансье, работавшим в пабах, клубах и концертных залах в Лондоне, его окрестностях и на всём Юго-Западе; он работал с такими артистами, как Дэвид Боуи, The Riot Squad, Creation и ранним составом Pink Floyd с Сидом Барреттом. Время от времени ему приходилось заниматься и в клубе UFO – это способствовало расширению его связей в музыкальных кругах; там он познакомился с Джонни Хопкинсом и Джеком Генри Муром, которые издавали International Times. «В 1967-м у IT были юридические неприятности, и им захотелось организовать бенефисный концерт, чтобы собрать денег», - говорит Джон, - «и я, зная много групп и агентов, участвовал в создании шоу “The 14 Hour Technicolour Dream”, которое проходило в Александра-Пэлис. Я представлял публике всевозможных удивительных артистов: Pink Floyd, Soft Machine, Артура Брауна и Дика Грегори.» Шоу “The 14 Hour Technicolour Dream” состоялось 29 апреля 1967 г. Благодаря участию в нём, Джон получил приглашение на работу в клубе Middle Earth, где он любил появляться в одеянии монаха, с лицом, раскрашенным серебряной краской и с приклеенным носом. Там он ставил дикие записи африканских и афганских барабанщиков. «Я ставил стробоскоп на 20 минут вместо регулируемых 30-ти секунд и сводил народ с ума!» - говорит Джон. Среди групп, игравших в Middle Earth, были Tomorrow, Lomax Alliance и John’s Children. «Там согнали со сцены Йоко Оно», - вспоминает Джон, - «а её муж попытался на меня наброситься!» Затем он ушёл в годичный «отпуск» и уехал в Испанию, где работал в клубе Sloopy’s, который часто посещали такие кинозвёзды, как Майкл Кейн и Энтони Куинн (оба были в Испании на съёмках), а также футбольная команда Manchester United. Вернувшись в Лондон, Энтони стал работать в “Blaises” и клубе The Pheasantry, где устраивал первые «мультимедийные» показы мод с подпольными музыкой и освещением. После этого он перешёл в Speakeasy. «Работая там», - говорит Джон, - «я наладил отличные взаимоотношения со многими людьми из компаний грамзаписи и группами, а в начале 1968-го познакомился с Yes, которые там репетировали. Они попросили меня сделать им демо-запись, и я пошёл в студию Polydor, где и записал этот диск – по-моему, там было четыре или пять песен, которые всем понравились. Потом в притонах на Уордор-стрит начали меня расхваливать как продюсера. Тогда музыкальный бизнес был очень невелик и весьма централизован, и у меня появилась репутация растущего и многообещающего продюсера. В Speakeasy я увидел Van Der Graaf Generator и полюбил их.»
21
В конце 1968 г. Стрэттон Смит завёл контору на Руперт-стрит – это было отделение компании Marquee Management, с которой наша группа была связана контрактом. Кроме того, они подписали договор с агентством Терри Кинга. Эти два соглашения стали для группы событиями исключительной важности; пресса также начала обращать на них внимание. 11 января 1969 г. Disc And Music Echo включили их в своё «ДОСЬЕ ГРУПП ’69: Освещение будущих фаворитов 1969-го»; стиль Van Der Graaf там был описан как «совершенно индивидуальный, но в общих чертах прогрессивный поп с опорой на блюз. Кроме того они включили в поп-музыку новый элемент: колдовство! Так или иначе, именно такова будет главная тема одной стороны их будущей пластинки.» Дальше в статье идёт речь о планах и шансах группы: «Никаких целей «добиться успеха», мы просто хотим реализовать наши творческие способности», говорит Питер, который, по его утверждению, уже написал более двухсот песен для группы. Сейчас они записывают свой первый альбом.» «После такого рывка вверх на Top Gear, они не могут крупно ошибиться. И их просто распирает от новых идей», - заключает статья. Сорокапятка “People You Were Going To” вышла в свет на лейбле Tetragrammaton (дистрибуция Polydor) 17 января 1969 г. Крис Уэлч из Melody Maker писал: «Это одна из лучших пластинок недели – интересная, интеллигентная, информативная, интуитивная, экстравертная и при этом странным образом трогательная.» В разделе «Свидание с незнакомцем» в том же номере Melody Maker Пол Кертис из The Gun сказал: «Я даже не соображу, что можно об этом сказать. Они вроде пишут о повседневных вещах – это что, новая группа? Концовка была ничего. Нет, я не впечатлён текстами. Не сказать, чтобы от этого хотелось запрыгать, да?» Рецензент из Disc And Music Echo писал следующее: «О Van Der Graaf Generator было много разговоров. “People You Were Going To” – это мастерское описание одиночества, и интригующим образом представленное. Это привлечёт к группе большое одобрение, но, боюсь, не такие уж большие деньги.» Он был прав, но в другом смысле. У Питера Хэммилла и Судьи Смита всё ещё был контракт с Mercury, а Стрэттон Смит, заключая договор с Tetragrammaton, не обратил на это никакого внимания. Через неделю после выхода пластинки Mercury узнали про это, пригрозили судебным вмешательством, и пластинка была снята с продажи. Группа практически сразу же вернулась в Marquee Studios. «Мы даже возвратились в студию», - позже писал Питер Хэммилл, - «наверное, больше надеясь, чем действительно ожидая выпуска (и в юридическом, и в музыкальном смысле) – и записали “Afterwards” и “Necromancer”.» На этот раз продюсером был Джон Энтони. Гай Эванс вспоминает, что его попросили «бросить все мои чудные закидоны и «играть обычно» - правда, я всё-таки пропихнул туда один подрывной момент: касания пальцев по пластикам во вступлении к “Afterwards”. Я заметил, как это делал Левон Хелм на первом альбоме Band, и мне это показалось так круто, что я решил стянуть этот приём.» Питер продолжал сочинять, и к репертуару группы добавилась “Into A Game”. В конце января 1969 г. группа играла концерты в Сохо (который уже стал их родной территорией) и в близлежащих лондонских районах. Именно в этой обстановке группе был нанесён очередной удар – у них украли аппаратуру. Подробности случившегося обрывочны, но известно, что автобус, в котором находилась аппаратура, был собственностью одного из дорожных техников. В те времена дорожные техники использовали автобусы в качестве личного транспорта, и кража, скорее всего, состоялась у Эдуард-Отеля в Паддингтоне – дешёвой гостиницы, в которой фирмы грамзаписи расселяли своих не особенно важных сотрудников. Другие источники, правда, указывают, что автобус был угнан от Marquee, Speakeasy или Французской Таверны! В номере Melody Maker от 1 февраля 1969 г., в колонке «Еженедельный Тоник», было помещено объявление: «100 фунтов награды от Van Der Graaf Generator за информацию , которая приведёт к возвращению аппаратуры и автобуса (стоимостью 1500 фунтов), украденных в Паддингтоне на прошлой неделе.» Смысл тут в том, что ни Speakeasy, ни Marquee, ни Французская Таверна не находятся в Паддингтоне, но кто знает, правильно ли Melody Maker указал место? В то время кражи следовали одна за другой – даже сам Джими Хендрикс лишился аппаратуры: сообщалось, что от Speakeasy у него «увели» пару Стратокастеров. Тогда существовало подозрение, что эти кражи связаны, но в этом плане так ничего и не было доказано. Группе уже не суждено было увидеть орган Farfisa Compact Duo Судьи Смита (который всё ещё был в аренде у Хью Бэнтона) и синий Fender Mustang Хью. То же самое касается и двух ударных установок Гая. Интересно отметить, что в те времена парковаться на Уордор-стрит или Маргарет-стрит было несколько легче; Хью регулярно приезжал в ВестЭнд в своём зелёном микроавтобусе и надолго оставлял его на обочине. Ситуация понемногу становилась просто отчаянной. Группа была в состоянии перманентного банкротства, живя на небольшие деньги, заработанные выступлениями, так что замена потерянной аппаратуры новой должна была стать большой проблемой. У них были назначены концерты, так что необходимо было что-то делать. «Я определённо помню», - говорит Хью, - «что играл на взятом взаймы Vox Continental в Eel Pie Island. В ICA я играл на Хаммонде А100, принадлежавшем другой группе.» Для концерта в Eel Pie Island в Туикенхэме Гай взял взаймы установку Trixon, принадлежавшую Бобу Хенриту, известному по Adam Faith’s Roulette, группе Argent и своему барабанному магазину. Хью эта ситуация совсем не нравилась, и вскоре он уговорил Страта выделить средства на новый орган. Он приобрёл новенький Farfisa Professional (судя по всему, это было 5 февраля), который тут же начал модифицировать. Первым выходом нового инструмента на публику был концерт в Speakeasy в тот же вечер; Хью вспоминает, что после выступления Тони Эштон из Ashton Gardner & Dyke использовал его в импровизированном джем-сешне. Очередной концерт состоялся в лондонском University College на Мэлет-стрит. «Добраться туда было совсем нетрудно», - вспоминает Гай Эванс, - «все жили в Центральном Лондоне или тусовались в таких местах, как La Chasse
22
или Marquee. Так что если в тех местах было назначено выступление, никого не нужно было никуда везти – ты просто шёл на место и там встречался с остальными. Так что мы подтягивались по одному – концерты там затягивались довольно долго, что-то вроде Оксфордского Бала, до утра – Кит уже какое-то время был там, и я столкнулся с ним, и через несколько секунд внизу встретился с Хью и Питером. Кит повёл нас в гримёрку. И тут он вдруг воскликнул, что ему всё надоело, и выпрыгнул из окна. Мы были где-то на четвёртом этаже, и, разумеется, встревожились.» Кит же был известным проказником – он знал, что под окном есть карниз. И тут произошло нечто действительно экстраординарное. Гай Эванс вспоминает звонок секретарши Страта Сью Пули, которая срочно просила их собраться как следует, потому что «сегодня вечером вы играете в АльбертХолле!» И к тому же на разогреве у Джими Хендрикса. Джон Энтони так вспоминает этот концерт в Альберт-Холле (24 февраля 1969 г.): «По сравнению с Хендриксом с его сценическим великолепием и личной притягательностью, вышедшим на сцену примерно с двенадцатью 100-ваттными усилителями Marshall и делавшим своё дело весьма серьёзно, Van Der Graaf казались слегка нервными, но они сыграли очень хорошо и были вполне довольны.» Другой группой поддержки в тот вечер были Fat Mattress (состав Ноэля Реддинга); Гай Эванс говорит, что в них не было ничего такого уж особенного: «Это было практически то же самое, что наш разогрев The Experience. Мы играли совсем неплохо и получили хорошую реакцию. Нам повезло, что у нас был весьма профессиональный участник – Кит Эллис; он прекрасно держался в в подобных ситуациях.» Правда, казалось, что группы как-то не соответствуют друг другу. «Мы репетировали утром», - говорит Хью, - «и до выступлений Experience и Fat Mattress никого из них не видели; потом тоже. И как выяснилось, зря.» Это был последний концерт Джими Хендрикса в Англии до фестиваля на острове Уайт в следующем году. Вскоре после него, в сентябре 1970-го, Джими Хендрикс умер. Важность этого вечера для членов группы (фанатов Хендрикса) невозможно переоценить. Хотя память об этом событии со временем потускнела, все, похоже, помнят, что им пришлось клянчить у Страта деньги на сценические костюмы, которые были куплены прямо за углом – на Кенсингтонском рынке. Кит посоветовал Гаю купить для такого случая приличные брюки. Хью вспоминает о нехватке усилителей на сцене, а Питер рассказал газете Guardian о том, как Хендрикс, в своей неподражаемо неистовой сценической манере, опрокинул стойку усилителей Marshall, заставив двоих дорожных техников спасаться бегством. Эти двое были Эрик Барретт и Минто (техник Van Der Graaf Generator). Примерно через неделю участники группы во взятом напрокат сером автобусе Transit поздно вечером ездили по Сандерленду в поисках своей гостиницы. За рулём был Минто, и он заблудился. Отчаявшись найти дорогу, он остановился на обочине и спросил у прохожего, как туда проехать. Прохожий взглянул на адрес, написанный на гастрольном листке (там было написано «Атенеум-стрит, Сандерленд») и сказал: «Извини, друг, как тут сказано – Orth – en – thian Street?» Таким образом было посеяно семя первой песни Питера Хэммилла, в которой говорится о «жизни в группах» - “Orthentian Street”. В Убийцах, Ангелах, Беженцах Питер писал: «Это была первая моя песня, в которой (хоть и непрямо) речь идёт об этом стиле жизни – бесконечных вереницах автострад и всевозможных потенциальных крушениях. Если песня отдаёт клаустрофобией и не приводит к определённому выводу, то это лишь углубляет её смысл.» Van Der Graaf Generator играли по всей стране, в различных колледжах и университетах – в том числе университете в Лауборо, Рединге и Йорке (где им пришлось выступать вместе с Soft Machine). «Когда бы я ни слышал их [Van Der Graaf] материал, мне всегда было по душе то, что они делают», - говорит басист Soft Machine Хью Хоппер. «На самом деле одним из моих первых концертов с Soft Machine было выступление в Йоркском университете, и VdGG были с нами в одной программе. Помню, какое впечатление на меня произвела игра Хью Бэнтона (на Майка Рэтледжа тоже).» Компания Mercury оказывала группе весьма ограниченную поддержку, и между ними и группой/Стратом развилась определённая враждебность. Всё это началось с фиаско “People You Were Going To” и ещё больше усугубилось тем фактом, что Страт не разрешал новым членам группы – т.е. Хью Бэнтону, Гаю Эвансу и Киту Эллису – подписывать никакие соглашения с Mercury, хотя они и выступали в составе Van Der Graaf Generator. На Mercury считали, что группа автоматически подпадает под действие контракта, но у Страта были другие идеи. Видимо, это и объясняет, почему не была выпущена сорокапятка “Afterwards / Necromancer”. Ко всему прочему, Mercury не хотели разрешать группе записывать что-либо ещё, пока всё вопросы не будут разрешены. Страт же считал, что контракт, подписанный юными и наивными Хэммиллом, Смитом и Пирном весной 1968-го, был совершенно ужасным соглашением. В следующие два месяца последовали ещё несколько приглашений в любимые публикой места – в основном в районе Лондона: Lyceum, Country Club, Klooks Kleek, Marquee. Но ситуация выглядела не очень радостно. «Итак, мы не только не могли записываться», - писал Питер Хэммилл в The Box (CD-сборнике группы), - «но не имели и аппаратуры. Страт находился в Штатах с The Nice и The Bonzo’s, так что у нас была полная засада. Тем не менее мы сыграли один финальный концерт на взятой взаймы технике – на футбольном стадионе графства Ноттс.» Афиша гласила: «НОТТИНГЕМСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ БЛЮЗА и ПОП-МУЗЫКИ 1969 ГОДА – на футбольном стадионе графства Ноттс, в субботу 10 мая, с 12-ти дня до 11-ти вечера. Fleetwood Mac, Tremeloes, Marmalade, Джорджи Фэйм, Love Sculpture, The Move, Pink Floyd, Киф Хартли, Status Quo, Дастер Беннетт, Dream Police, Van Der Graaf Generator. Ведущие – Джон Пил и Эд Стюарт. Вход: 17 шиллингов 6 пенсов по билетам, 22 и 6 у ворот.»
23
Дэвид Шоу-Паркер писал в своей книге «Хроники леммингов»: «Это был очень энергичная, живая программа; солист был в чёрной кожаной куртке. У него были тощие ноги, он много кричал и вкладывал в исполнение всего себя. Иногда он переходил на драматический фальцет и свивал микрофонный шнур – этот шнур метался, как кнут... Во время их выступления было много дисторшна и фидбэка. Мы только потом узнали, что они играли на взятой взаймы аппаратуре.» На самом деле аппаратура принадлежала Keef Hartley Band, за исключением органа Хью Farfisa Professional. Хью вспоминает, как Джон Пил заметил под органом «Коробку текучего звука» и заметил, как полезно иметь педальный переключатель с наклейкой «Скорость»! Никто не может точно припомнить, что именно они играли в тот день, но программу завершила песня “Octopus”. «Публика реагировала очень, очень одобрительно», - писал Шоу-Паркер. «Толпа понимающих слушателей тоже – ранее этим же днём она уже согнала со сцены Marmalade и The Tremeloes. Если бы в запасе было время, Van Der Graaf могли бы сыграть бисовый номер. Народ явно хотел ещё. «Джон Пил провёл рукой по своим редеющим волосам и печально объявил, что мы только что видели последнее выступление Van Der Graaf Generator, поскольку у них украли автобус и аппаратуру.» Джон Пил похлопал Питера Хэммилла по спине, когда тот уходил со сцены под сочувственный гул публики. На фестивале был собран прекрасный состав – Fleetwood Mac на первой строке программы, а Van Der Graaf Generator на последней. Каждая группа должна с чего-то начинать, и тогда единственный возможный путь – это вверх. К сожалению, для Van Der Graaf Generator это был не старт. Пока это был финиш.
24
25
26
27
28
Глава 3. Украсьте свою голову всем, что вам по вкусу Хью Бэнтон, Кит Эллис, Гай Эванс и Питер Хэммилл разошлись в разные стороны. За пару месяцев до этого – 28 марта 1969 г. – Van Der Graaf Generator играли концерт в Lyceum Ballroom на Стрэнде, Лондон WC2, разогревая публику для приёма старых приятелей Судьи – Country Joe & The Fish. В этом шоу, начавшемся в час ночи и продолжавшемся до зари, участвовали также Yes и Рой Харпер. Это позднее представление в пятницу вечером стало в Лицеуме регулярным, а поскольку группа распалась, то получилось так, что Питер Хэммилл стал каждую неделю играть там свою сольную получасовую программу. «Понятия не имею, сколько концертов я там сыграл», - говорит Питер, - «но припоминаю, что это был «постоянный номер», а не пара случайных выступлений. Кажется, у меня уже тогда появилась привычка делать программы, состоящие из одной двадцатиминутной вещи в исполнении акустического инструмента и голоса.» На этих представлениях, также известных как Полуночный Приём, Питер пел свои песни под акустическую гитару, будучи частью одного престижного состава, в который регулярно входили такие группы, как Yes, The Nice, Renaissance, The Idle Race и The Bonzo’s – менеджером большинства из них был Тони Стрэттон Смит. Такой порядок – чтобы несколько его групп имели постоянные номера и часто выступали в одном шоу – Страт впервые ввёл в клубе Marquee. Во время этого сольного периода Питер написал ещё несколько песен, и публика в Лицеуме была для него как бы резонатором. В числе этих песен была “Ferret And The Featherbird”. Он нашёл себе и постоянную работу – привратником в Fenwicks, магазине на Бонд-стрит. Хью Бэнтон вспоминает, что «без особого энтузиазма» ходил на разнообразные прослушивания. Он встречался с Питом Брауном, который, будучи уволен из The Battered Ornaments, собирал свою группу (Piblokto!), видел и Зута Мани. Он прослушивался для Wishbone Ash в квартире Майлса Коупленда в Сент-Джонс-Вуд, но изо всех этих встреч ничего не вышло. «Тем же летом 1969-го я ненадолго стал участником группы, которая потом стала известна как Walrus», говорит Хью. «Мы какое-то время репетировали и сыграли пару концертов. Необычно в них было то, что в составе играли несколько духовиков – они, наверное, пытались имитировать стиль Chicago; даже в 69-м это было неэкономично!» Часть лета Хью провёл со своими родителями в Торки (Девоншир). Он по-прежнему жил в квартире на НортЭнд-Роуд, а с Питером, который жил поблизости, виделся лишь от случая к случаю. Загер и Эванс неслись вверх по ступенькам хит-парада с песней “In The Year 2525”, а 20 июля Нил Армстронг с поверхности Луны произнёс свои знаменитые слова: «Маленький шаг для человека и гигантский скачок для человечества.» Живущие на Норт-Энд-Роуд инженеры Би-Би-Си переделали свой телевизор так, чтобы он мог показывать боковую картинку, и они могли смотреть передачи в 3 часа ночи, лёжа в кровати! «У нас был огромный телевизор, с которым мы постоянно что-то делали», - вспоминает Энди Томпсон. «Хью часами смотрел на беспорядочные шумовые узоры на экране, появляющиеся после того, как заканчиваются передачи.» The Misunderstood, не особенно успешная американская психоделическая группа из Риверсайда, Калифорния представляли собой вариант группы Treadway And Company, в составе: Грег Тредуэй (ритм-гитара), Рик Моу (барабаны), Джордж Фелпс (гитара), Стив Уайтинг (бас) и Рик Браун (вокал). После ухода Джорджа Фелпса в начале 1966 г. к ним пришёл Гленн Росс Кэмпбелл. Гленн «Фернандо» Кэмпбелл (не путать с кантри-певцом Гленом Кэмпбеллом) играл в нескольких группах, в том числе The Goldtones, The Erbles и The Answers (американский вариант), и познакомился с участниками The Misunderstood в передаче «Битва Групп». Он играл на стил-гитаре и внёс в The Misunderstood интересное и своеобразное звучание. Весной 1966-го группа приобрела наставника в лице Джона Рэвенскрофта, диск-жокея на радио KMEN-FM в Сан-Бернардино; он стал их другом и промоутером. Участники группы часто гостили у Джона Пила (Рэвенскрофт стал известен как раз под этим именем), и он уговорил их переехать в Лондон. С первоначальной помощью брата Пила, Алана Рэвенскрофта, а потом матери Джона миссис Рэвенскрофт, группа обосновалась на лондонской попсцене. В начале июня 1966 г. четверо юных американцев после прощального выступления в риверсайдском клубе Hi Ho отправились из Нью-Йорка в Англию на пароходе «Маасдам». Рик Браун через месяц последовал за ними. К сожалению, им не особенно везло – Грег Тредуэй после прибытия в Лондон был призван в американскую армию, и в августе 1966-го возвратился домой. Его заменил англичанин Тони Хилл. В январе 1967-го та же самая судьба постигла Рика Брауна – он тоже вернулся в США. На короткое время его заменил Стив Кольер, но группа потеряла присутствие духа, к тому же дела осложнялись плохим обращением со стороны менеджеров. С первым менеджером – школьным другом Джона Пила Найджелом Томасом – уже пришлось проститься; вместо него появился Питер Сэндерс, с которым группа тоже не уживалась. В конце концов «воздушный шарик пошёл вверх», когда трое американцев при возвращении из Франции в марте 1967-го столкнулись с британскими властями (во Францию они ездили, лелея надежду попасть на разогрев Rolling Stones в неком фиктивном турне). Коротко говоря, три музыканта были депортированы, потому что их менеджеры не проследили за тем, чтобы обеспечить их надёжными иммиграционными документами; группа распалась. Это грустная история, потому что The Misunderstood уже начали создавать себе определённое имя и стали известны своим сценическим освещением и фидбэк-эффектами. В книге Гадкие вещи Майк Стэкс писал: «В своём
29
первом серьёзном лондонском выступлении они сделали всё возможное: цветные огни в трёх основных цветах пульсировали и мигали на выходах их усилителей, а когда звуковое крещендо достигло пика, музыканты по одному ушли со сцены, прислонив инструменты к усилителям – они остались визжать, заведённые обратной связью.» Проведя некоторое время в США и став там членом Dirty Blues Band, Гленн Кэмпбелл вернулся в Англию. The Misunderstood реформировались под руководством менеджера Найджела Томаса – теперь уже с певцом Стивом Хордом. В начале 1969 г. Томас звонил Гленну Кэмпбеллу, чтобы узнать, интересно ли ему вернуться в Англию и организовать новую группу. Имя The Misunderstood до сих пор имело определённую ценность – не в малой степени благодаря Джону Пилу, который продолжал передавать их музыку по радио и упоминать их в музыкальной прессе. Кэмпбелл ухватился за этот шанс и нашёл идеального фронтмена для новой группы – Стива Хорда. Хорд был солистом группы The Bushmen (впоcледствии The Bush), которая в 1965-м открывала концерты Rolling Stones и Byrds и тем самым создала себе имя в районе Сан-Бернардино/Риверсайд. После распада The Bush в начале 1967 г., он стал участником группы The Light, позже преобразованной в Cock Robin. Гленн знал Стива по The Bush, которые много раз играли с The Misunderstood, прежде чем те в 1966 г. уехали в Англию. На этот раз Хорд поехал туда вслед за Кэмпбеллом, и прибыл в Лондон 12 марта 1969 г. На короткое время к ним присоединились Дэвид О’Лист на басгитаре, Крис Мерсер на тенор-саксофоне и Реми Кабака на конгах; в таком составе группа записала и в мае этого же года выпустила сорокапятку “You’re Tuff Enough / Little Red Rooster”, однако состав продержался вместе всего несколько недель. Затем в группу пришли 16-летний плотник и многообещающий басист Ник Поттер и барабанщик Гай Эванс. Эванс вспоминает, что после распада Van Der Graaf Generator он вовсю старался представить себе группу, в которой ему захотелось бы играть, но помнит, что сказал своей подружке Сью Пули, что единственная интересная ему группа – это The Misunderstood. Ник Поттер после окончания лондонской школы Короля Альфреда стремился стать участником какой угодно рок-группы. «Гленн Кэмпбелл и Стив Хорд приехали в Британию, чтобы реорганизовать The Misunderstood, и мы записали что-то вроде альбома», - вспоминает Ник Поттер. «Несколько лет спустя вышел альбом под названием Golden Glass. К сожалению, наша старая плёнка испортилась и поэтому много вещей, которые я ясно помню, туда не вошли – например, обработка песни The Beatles “She Said She Said”. Помню, что у нас было не очень-то много оригинального материала, и мы часто устраивали долгие и дикие джем-сешны. Альбом, что мы сделали, так никогда и не вышел в свет – лишь какие-то остатки.» В июле того же года была выпущена сорокапятка “Never Had A Girl Like You Before / Golden Glass”. В то время к вершине английского хит-парада карабкалась “Space Oddity” Дэвида Боуи. Гай Эванс однажды сказал, что вошёл в состав The Misunderstood, «чтобы научиться играть фанк». «Я сразу же поймал манеру Ника при первом же прослушивании для The Misunderstood», - говорит Гай, - «вообще-то мы оба сразу поняли друг друга. Эти прослушивания были весьма тяжёлым испытанием. У них был музыкальный директор – Крис Мерсер, бывший духовик Джона Мэйолла. Они безжалостно отбрасывали не понравившихся им людей. Когда я туда попал, Ник уже порядочно продержался. Мне сразу же понравился весь его подход к музыке.» The Misunderstood несколько раз выступали по телевидению – в том числе «в нескольких странных шоу в Германии» - и на различных концертных площадках Англии: впервые в Кантри-Клубе (в мае), 4 июля – в лондонском Альберт-Холле, 14 июля – в бристольском клубе Granary (вместе с Zap), а также в новом Отделе Молодёжной Моды в универмаге «Хэрродс»! В Королевском Альберт-Холле в программе «Поп-Променады» группа открывала выступление Чака Берри. В той же программе выступали Chicken Shack и Алан Баун. «Это было бурное событие, потому что в то время в Англии шло соперничество между «модами» и «рокерами» - двумя разными типами молодёжи; совсем не так, как сейчас, когда есть какая угодно молодёжь!» говорит Ник. «Чак в то время привлекал байкеров в кожаных куртках – они хотели только Чака Берри. Так что окружение было весьма враждебное – я помню, что защищался рукой от летящих банок и цепей! Мои новые синие кожаные сапоги на каблуках оказались порезаны заострённым старым английским пенсом; вообще было довольно опасно, но мы держались, и, кажется, некоторым наше выступление даже понравилось, но вечер был будь здоров.» «Помню, что на меня летели велосипедные цепи», - соглашается Гай. «Мы как-то отыграли, но там был совершенно махровый контингент байкеров-рокеров старой школы. Это было весьма дико, но мы тоже были весьма дикие.» На следующей неделе Крис Уэлч подтвердил в Melody Maker, что в тот вечер публика была настроена гораздо агрессивнее, чем в следующий, когда играли The Who. Точно неизвестно, чем в мае, июне и июле 1969 г. занимался Кит Эллис, кроме того, что болтался в La Chasse и Speakeasy – вместе со своей подружкой Сюзи О’Лист. Сюзи была младшей сестрой бывшего участника The Nice Дэвида О’Листа. Гай Эванс вспоминает, что Кит время от времени жил в квартире на Сеймур-стрит, принадлежавшей родителям Сью Пули; Гай и Сью жили рядом. Кроме того, Кит вместе с Гаем Эвансом и Ником Поттером совершил импровизированную поездку в немецкий Кёльн. «Наш менеджер Найджел Томас сказал: «Нам предложили выступить на этом немецком телешоу – это хорошие деньги, но Гленн и Стив не могут ехать»», - говорит Ник, - ««и я хочу, чтобы поехали вы; я уже уговорил моего знакомого певца Рэя Оуэна, а Кит Эллис будет вместо Гленна Кэмпбелла.» Как будто немцы не заметят разницы! Разумеется, мы выступали под фонограмму, и, конечно, Рэй был чёрный, а Стив – белый, но во всём остальном было очень похоже!» Гленну Кэмпбеллу и Стиву Хорду не удалось получить разрешения на работу в Германии, и Найджел Томас задумал заменить их «дублёрами». Кит Эллис дублировал гитариста Гленна Кэмпбелла, а будущий певец Juicy Lucy
30
Рэй Оуэн изображал из себя Стива Хорда. Эта поездка предназначалась для раскрутки сорокапятки “You’re Tuff Enough”, но на самом деле ни один человек из состава, выступившего на немецком телевидении, не играл на этой песне! Поездка должна была стать волнующим событием, потому что Найджел Томас – которого Ник описывает как интересного персонажа, любившего жить жизнью рок-звезды – на тот период, что они должны были провести в Кёльне, расщедрился на лимузин, заказал им номера в лучшем отеле и водил их в лучшие рестораны (в результате чего залез в немалые долги). Покончив со всеми делами и телесъёмкой, Найджел созвал собрание группы, на котором объявил, что у них много долгов, на оплату которых уйдут все деньги, заработанные на шоу – и что ему кажется, что лучшим выходом из положения будет побег! У него был вместительный чемодан, который Рэй Оуэн должен был вынести с чёрного хода отеля, после чего Нику, Гаю и Киту следовало по одному выйти со своими чемоданами на улицу и сесть в разные такси. Найджел сказал, что встретит их в аэропорту. По пути в аэропорт их заметил менеджер компании, сдающей напрокат автомобили. Они добрались до аэропорта, где стали ждать Найджела в баре; немного выпив, они начали беспокоиться, потому что билеты были у Найджела, а времени оставалось не так много. Внезапно в последнюю минуту, когда уже была объявлена посадка, Найджел влетел в аэропорт и сказал, что у него неприятности и надо быстрее забираться в самолёт. Они уже шли по трапу, когда откуда ни возьмись появились немецкие полицейские с автоматами и закричали: “Halt! Halt!” Они пропустили свой рейс; их привели в отделение полиции при аэропорте, где уже сидели менеджер отеля, хозяин ресторана, глава компании, сдающей напрокат лимузины и несколько полицейских. Судя по всему, на разговоры ушло около трёх часов – Найджел настаивал, что он обещал заплатить по возвращении в Англию, а они просто неправильно его поняли. В конце концов, его отпустили только после того, как он уплатил весь долг – причём денег у него едва хватило. Как только они приземлились в Лондоне, Томас пошёл искать телефон-автомат, откуда позвонил Дону Шорту из Daily Mirror и рассказал ему историю о том, как их арестовала немецкая полиция. Эта история почему-то не украсила собой обложки газет. В один из дней июля Питер Хэммилл позвонил Эвансу, Бэнтону и Эллису и попросил их прибыть в студию Trident, чтобы помочь ему записать его сольный альбом. Van Der Graaf Generator распались, Хэммилл выступал соло, и у него не было причины не записываться на Mercury. Как Питер сказал радиостанции KNAC, «разумеется, получив возможность записать альбом, я снова собрал весь состав группы.» Альбом должен был называться The Aerosol Grey Machine (по названию песни, написанной Хэммиллом ещё в Манчестере) и, естественно, предназначался для Mercury. Похоже, что враждебность, омрачавшая прошлые отношения с этой компанией, была (по крайней мере, частично) забыта. «Наше отношение к Mercury во время записи Aerosol было вполне доброжелательным», - говорит Гай, «правда, нам всё-таки казалось, что Лу Рейзнер сумасшедший. Но мы не могли не думать: «О, это крупная американская фирма грамзаписи!» Отношение, как к голливудскому фильму. У них были шикарные офисы в Найтсбридже, и Лу ездил на «Роллс-Ройсе». На этом лейбле были Боуи и Eyes Of Blue, так что нам казалось, что всё в порядке – у них было немалое влияние, и они дают нам записать пластинку.» Питер Хэммилл (заметки на обложке Aerosol): ««Мне бы хотелось собраться опять», - сказал я Гаю, Киту и Хью, - «и сделать что-нибудь такое милое, приятное, мягкое.» «Отлично», - сказали они. Через неделю и шесть часов репетиций мы очутились в Trident – у нас были три совершенно готовые к записи песни, нетерпеливая толпа друзей и таинственный Джефф на флейте, а нечестивые близнецы Джон и Робин таились в аппаратной, щёлкая переключателями и попивая чай.» Продюсером был Джон Энтони, а звукорежиссёром – Робин Кейбл; для обоих это был первый альбом. Джефф – это Джефф Пич, о котором мало что известно кроме того, что он сыграл на флейте в “Running Back”. «Я помню его, и помню, что он был милый парень, очень спокойный», - говорит Джон Энтони. «Как-то днём он появился в студии, сыграл на флейте, ну и дальше: «Большое спасибо, вот тебе 35 фунтов, пошли выпьем пивка.» Пошли в The Ship, а может быть, в La Chasse – на Уордор-стрит были два главных «водопоя».» Две вещи, которые должны были войти в альбом – “Afterwards” и “Necromancer” – уже были записаны ранее в этом году в студии Marquee. Всё остальное было записано и смикшировано в четверг 31 июля и пятницу 1 августа 1969 г. Джон Энтони сообщает в заметках для обложки предполагаемого английского издания: «В понедельник меня попросили быть продюсером пластинки Van Der Graaf Generator, а в четверг мы уже были в Студии. До этого момента я смутно видел выступление группы в Speakeasy (игровая площадка звёзд) и в Marquee (просто игровая площадка), а также как-то в воскресенье слышал по радио их песню “Octopus”. У меня не было ни малейшего понятия о том, какие номера мы будем записывать, и никакого представления о «производстве» пластинки. Получилось то, что получается, когда группа «оттягивается» в студии. Надеюсь, что-то из этого осталось на записи – всем нам было очень весело. Я практически не знал никого из группы, но во время сеансов и после них мы подружились. Питер Хэммилл пел все вокальные партии, играл на гитаре и был хладнокровен (в хорошем смысле слова). Хью Бэнтон ел бананы, пил молоко, хорошо играл на пианино и органе и пытался что-то бормотать. Кит Эллис улыбался, играл на басу и был очень мил. Гай Эванс интеллигентно молотил по барабанам и много смеялся. Джефф играл на флейте в какой-то вещи и вёл себя очень тихо. Пёстрая толпа всяких бездельников создавала атмосферу, играла роль вокальной группы, радостной и тихой во время воспроизведения; Роб профессионально звукорежиссировал, и все работали, не жалея сил.» На официальном американском издании помещён другой вариант: «Чтобы сделать пластинку: возьмите 4-х человек, хорошо перемешайте, пока они не станут группой, добавьте (как бы) продюсера и хорошего звукорежиссёра
31
(для вкуса). Добавьте хороших Вибраций в ассортименте, несколько идей и Джеффа на флейте. 12 часов поваляйте дурака. Перемешивайте всё перечисленное 8 часов, добавив кусочек наложения (из Синей Машины), немного фазированных Барабанов, немного верхних частот на Пианино, немного середины на Басу и щепотку Эха. Подавайте на тёплом Проигрывателе на скорости 33 1/3 со стерео-звукоснимателем. Украсьте свою голову всем, что вам по вкусу.» «Они были очень тесно связаны», - вспоминает Джон Энтони. «Гай как барабанщик был на своём месте, а в студии меня больше всего заботит ритм-секция – она должна быть крепкой. Они были на высоте, и всё было очень забавно. Я тоже что-то спел на паре вещей. Мы работали напряжённо, но в то же время весело, курили много травы, и альбом получился... Стрэттон Смит сказал, что ему нравится и альбом, и обстоятельства его создания; он был удивлён. «Робин был очень усерден; обычно он появлялся в студии в странных коротких хипстерских штанах, смешной белой рубашонке и галстучке. Он отращивал усы – по-моему, он отращивал их все четыре года, что я его знал!» В «Аэрозоль-Хоре» участвовал и Гордиан Троллер – он также сделал много фотографий, некоторые из которых были использованы в оформлении обложки. «Всё было очень волнующе», - вспоминает Гордиан. «Это был для нас новый опыт, и все были в приподнятом и очень позитивном настроении. Мы очень хорошо себя чувствовали.» Альбом посвящён «Крису Дж. Дж. Смиту и Нику Пиму, без которых Van Der Graaf не мог бы существовать». Неправильное написание фамилии Ника Пирна было досадной случайностью. Все песни на альбоме написаны Питером Хэммиллом, за исключением инструментальной темы “Black Smoke Yen”, которая приписана Эллису, Эвансу и Бэнтону. “Into A Game” и “Giant Squid” были дополнены обычными (репетиционными или студийными) инструментальными проигрышами; Эллис, Эванс и Бэнтон под общим псевдонимом “VANBLOW” имеют и на них частичный кредит – судя по всему, псевдоним отражает групповую импровизацию (blowing) в студии. Одна из вещей, “Orthenthian St”, появилась на пластинке в двух частях – это произошло из-за нехватки времени и денег на этапе микширования. “Running Back” – это одна из самых ранних песен Хэммилла, написанная ещё в школе. Остаются ещё две – “Octopus”, концертный фаворит, и “Aquarian” – песня, написанная в прошлом году. В Убийцах, Ангелах, Беженцах Питер Хэммилл писал: «У этой песни целая пёстрая история различных заглавий и замыслов: первоначально задуманная как прославление наступающей эры Водолея, она прошла через фазу гимна некой неоднородной группе трубадуров, собравшихся под эгидой некой компании грамзаписи. Претерпев в руках этого концерна немало испытаний и невзгод, я без сожалений отозвал своё стихотворное обеспечение и вернул песню на старые рельсы. Первое её исполнение состоялось на 6-й платформе станции Derby Midland (прекрасное учреждение) перед удивительно восхищённой публикой, состоявшей из носильщиков, товарищей по путешествию и Криса Судьи Смита.» Песня “Ferret And Featherbird” также была записана, но в альбом не вошла. Пластинка была выпущена в том же году, но далеко не сразу; по какой-то причине (то ли намеренно, то ли нет) на первом издании Mercury вместо “Necromancer” была “Giant Squid”, совершенно другая песня. Странным образом “Giant Squid”, хотя и отсутствует в треклисте, упомянута в комментариях на обложке. Потом Mercury вернули всё на место и включили в пластинку “Necromancer”, но на этот раз исчезла “Giant Squid”! Те немногие, кто купил оригинальное издание, наверное, были сильно запутаны. Единственный достоверный способ физически отличить два варианта – это посмотреть на серийные номера в центре пластинки. Номер SR61238 BM2 говорит о присутствии “Giant Squid”, а SR61238 BM5 – о “Necromancer”. Кроме того, была выпущена сорокапятка “Afterwards / Necromancer” – хотя о её выходе едва ли многие знали. В одном из более поздних интервью Питер Хэммилл сказал: «Я узнал о её выходе, когда получил гонорарную ведомость на 5 долларов!» Он же писал в заметках на обложке Aerosol: «И где-то во всём этом хаосе людей, инструментов, пустых бутылок и пластмассовых стаканчиков Van Der Graaf Generator был возрождён и вытолкнут в жизнь тем мощным давлением, которое легло на нас во время создания этого альбома.» И ещё, в более позднем радиоинтервью: «...и вот, сделав его [альбом], мы решили, что, наверное, стоит попытаться ещё – посильнее, чем в первый раз, и так мы воссоединились.» Но всё оказалось совсем не так просто. The Misunderstood сыграли свой последний концерт, судя по всему, 3 августа в Farx в Саутхолле (всего через два дня после окончания записи Aerosol), и таким образом Гай Эванс был свободен и мог опять стать членом Van Der Graaf. Однако Кит Эллис – по своему контракту с The Misunderstood – решил присоединиться к Гленну Кэмпбеллу, Рэю Оуэну и Крису Мерсеру в новой группе, которая должна была называться Juicy Lucy. Они начали репетировать 18 августа 1969 г., а в сентябре записали свой первый альбом Juicy Lucy. Тем временем 9 августа Питер Хэммилл выступил соло на 9-м Национальном Фестивале Джаза и Блюза на пламптонском ипподроме в Сассексе. Говорит Вилли Рупп, любитель «подпольной» музыки из Швейцарии: «Утром в субботу я проснулся в своей палатке примерно в 11 часов и услышал странные звуки. Я посмотрел, что это за группа играет в «деревне», а после выступления спросил у их саксофониста, как они называются, и он ответил: «Heebalob». Правда, в то время меня больше интересовали King Crimson и Steamhammer. В этот солнечный день играл и Питер Хэммилл. Затерявшийся на этой «арене», он – в рубашке «власти цветов» и белых тренировочных - играл перед беспокойной толпой. Что он играл, не помню – я ждал группу «Прорыв». Потом я понял, кого я видел – я видел начало!» Вилли (как и многие другие) стал верным поклонником и сторонником Питера Хэммилла и Van Der Graaf Generator.
32
Также похоже на правду, что четверо участников Van Der Graaf Generator (в том числе и Кит Эллис) записали для передачи Би-Би-Си Symonds On Sunday две песни – “Re-awakening” и “Afterwards”. Согласно книге Кена Гарнера Сегодня на записи, это было в студии 1 по адресу 201, Пиккадилли. Впоследствии Кит Эллис и Сюзи О’Лист жили в Ислингтоне вместе с Гленном Кэмпбеллом и его женой Бэбс. Именно когда Кит жил там, он был уволен из Juicy Lucy и разошёлся с Сюзи. Тогда он присоединился к группе бывшего автора и клавишника Derek And The Domino’s Бобби Уитлока и играл на басу на его альбоме Raw Velvet. Он сопровождал Уитлока в США в 1973 г.; там он познакомился с Деборой. Сюзи О’Лист стала сессионной певицей для Queen, The Eurythmics и других. Позже в том же году, после поездки в Канаду, Киту было отказано в обратном въезде в США, и он вернулся в Англию, где стал играть в Spooky Tooth. Он также участвовал в записи альбома Пола Уильямса Delta Blues Singer (Пол Уильямс сменил Рэя Оуэнса в должности солиста Juicy Lucy, а теперь выступал сольно). В 1974 г., после распада Spooky Tooth, Кит переехал в Лос-Анджелес. В следующем году он женился там на Деборе, а несколько позже с ним связался Найджел Томас (теперь менеджер группы Boxer) и предложил присоединиться к ним. Кит так и сделал, и в компании Майка Патто, Олли Хэлсалла и Тони Ньюмена опять вернулся в Англию. Кит и Майк вместе играли в Spooky Tooth. После того, как в 1976 г. из группы ушёл Хэлсалл, Boxer распались. В 1978-м сначала Дебора, а потом и Кит вернулись в Лос-Анджелес, где Киту пришлось поработать с Iron Butterfly – он играл с ними на их немецких гастролях. 12 декабря, после концерта в Дармштадте, Кит умер в своём гостиничном номере от передозировки. По словам Деборы, он принимал много наркотиков – в основном героин и кокаин – а также сильно пил. Таким образом жизнь Кита (страдавшего от финансовых проблем и эмоциональных неурядиц с Деборой) стала примером жизни в стиле «секс-наркотики-рок-н-ролл». Певец и актёр Пол Корда был другом Кита; он говорит: «Под внешней дружелюбно-общительной оболочкой в Ките скрывался чувствительный человек, принимавший всё близко к сердцу. К сожалению, менеджер Boxer Найджел Томас пытался придать группе образ «супермачо» - и участники группы, в своём стремлении добиться успеха, воспринимали это серьёзно. Манипуляции помешанных на имидже менеджеров могут привести артистов к серьёзному внутреннему разладу.» «Он говорил мне, что любит Германию, так что я рада, что он оказался в любимом месте», - говорит Дебора Эллис. «Это для меня по сей день большое горе, но у нас было много и прекрасных моментов. Когда Кит говорил о Van Der Graaf, на его лице всегда была улыбка – он очень гордился тем, что был участником этой группы.» «Мы все любили Кита, потому что он был отличным парнем», - говорит Судья Смит, - «кроме того, опытным профессионалом, который много ездил с The Koobas. Он и выглядел как рок-звезда. Он был рядом с нами и научил группу многим сторонам рок-жизни. Мне он нравился. Мне казалось, что он очень милый, покладистый, жизнерадостный парень, которому очень нравилось играть и во время игры выкладываться по полной. Я помню слова Питера, что на него повлиял образ мышления Кита – если ты выступаешь, отдавай этому всего себя. Именно в этом смысл всего этого – отдаваться на 110%. И он был именно таким – просто прекрасным человеком.» 14 марта 1979 г., вскоре после смерти Кита, Дебора Эллис удивила Питера Хэммилла во время прямого радиоэфира радиостанции KROQ в Пасадене – она позвонила на станцию и в эфире поговорила с ним. Питер был в Лос-Анджелесе на своих американских гастролях; Дебора попросила его написать песню в память Кита. Через некоторое время Питер написал такую песню – она вышла в том же году на его альбоме pH7 и называлась “Not For Keith” («Не для Кита»). В Германии, его срок наконец настиг его; Я не буду оскорблять его память отдалённым горем. Слёзы и поминки были не в его стиле: Это было не его, Не для Кита. Он рассмеялся бы мне в лицо, если б увидел, что всё становится так траурно, Он бы одёрнул меня и сказал: «Жизнь продолжается» в этой благородной манере жестокого пренебрежения... Теперь его нет. «Я хочу увидеть всё это и попробовать на вкус» В его случае идеал был примерно таков; хотя он знал, что не может этого превзойти, Он никогда не отдавался меньше, чем на полную катушку в этой игре. Ну, давай по одной за игру... Я никогда не говорил, как-то никак не мог найти времени Он многому меня научил, и это до сих пор со мной. Ни разу не благодарил его за его дружбу А теперь уже никогда не поблагодарю.
33
Дневники, которые мы пишем – это наши обожаемые сочинения, Мы никогда не ставим P.S. в конце последней страницы. Он заслужил больше времени, но он был совершенно не создан для среднего возраста, не для среднего возраста, Не для Кита.
34
35
36
Глава 4. Более зловещие, чем некоторые группы, старающиеся быть такими За двенадцать часов может произойти многое. Бывшим участникам Van Der Graaf Generator понадобилось всего двенадцать часов, чтобы достичь двух значительных вещей: во-первых, они записали целый альбом материала, а во-вторых, в процессе записи приняли твёрдое решение о воссоединении. Для троих из четверых бывших участников это решение оказалось лёгким. Гай, хотя и играл на барабанах в The Misunderstood во время приостановки деятельности Van Der Graaf, свободно мог присоединиться к Питеру и Хью, когда в начале августа 1969 г. The Misunderstood распались. Для Кита Эллиса всё было не так просто. Из пепла The Misunderstood возникли Juicy Lucy, и Кит уже пообещал войти в их состав. Поскольку The Aerosol Grey Machine скоро должен был выйти в свет, а группе был отчаянно нужен басист, приглашение бывшего товарища Гая по The Misunderstood Ника Поттера занять вакантное место было самым логичным решением. Ник Поттер родился 18 октября 1951 г. в Уилтшире, хотя вскоре после его рождения семья переехала в Лондон. Ещё в раннем возрасте он заинтересовался музыкой; один из жильцов в их доме познакомил его с контрабасом и тем самым положил начало увлечению, которое в конце концов стало делом всей жизни. Другой жилец приохотил его к блюзовой музыке, и Ник проводил с этим человеком много времени, слушая удивительные звуки дельта- и чикагского блюза, раздававшиеся с пластинок из его коллекции. Когда Ник вырос, он (подобно множеству своих сверстников в конце 60-х) бросился в бурные воды рок-н-ролла и стал регулярно ходить на концерты легенд той эпохи: Cream, The Jimi Hendrix Experience, Джеффа Бека и Рода Стюарта в The Marquee, и бесчисленных других. «В то время выходил просто потрясающий материал», - вспоминает он. «У одного из школьных друзей я одолжил дешёвую бас-гитару Hofner и стал учиться, аккомпанируя пластинкам... делам Cream и всему остальному. И я решил, что хочу заниматься именно этим – т.е. стать музыкантом.» Он ушёл из школы в 15 лет («тогда это было можно – сейчас, кажется, минимальный возраст 16 лет»), на скопленные от плотницкой работы деньги купил бас Gibson EBO и написал на Island Records, спрашивая, нет ли у их групп вакансии для молодого басиста. «Мне позвонили оттуда и сказали, что группа под названием The Misunderstood прослушивает музыкантов. Я отправился к ним; мне было около 16-ти. В тот же день прослушивался барабанщик Гай Эванс, и мы оба получили работу – так я познакомился с Гаем.» На выступлениях The Misunderstood бывал Питер Хэммилл, и Ник помнит, как Гай познакомил их. Когда The Misunderstood распались (а Van Der Graaf в то же самое время решили воссоединиться), Нику позвонили с вопросом – не интересно ли ему прослушаться для VdGG: «Я сказал: «Да, разумеется. Давайте попробуем.» Помню, что они пришли ко мне и мы поиграли вместе – тогда я всё ещё жил дома. У нас было что-то вроде джема, который прошёл хорошо, ну и, в общем: «Хорошо, ты с нами. Поехали.»» «Мне показалось, что у него хорошее чутьё», - говорит Гай. «Всё, что играл Ник, звучало так, как будто он это обдумывал – однако это был чистый экспромт. Мы подумывали о том, чтобы обойтись без басиста (Хью играл бы на бас-педалях), но Ник хорошо реагировал на наши песни. Он внёс в них хорошую музыкальную чуткость, но одновременно с рок-драйвом – мне казалось, что это важно.» Четыре месяца, которые Ник и Гай вместе провели в The Misunderstood, пошли Van Der Graaf на пользу. «К этому времени», - сказал Питер Хэммилл радиостанции KNAC много лет спустя, - «Ник и Гай стали абсолютной ритм-секцией. Они идеально знали друг друга.» Когда в группу пришёл Ник, Van Der Graaf опять стали четвёркой – но ненадолго. На The Aerosol Grey Machine играл на флейте Джефф Пич, и та широта, которую он придал той единственной песне, на которой участвовал – “Running Back” – привела группу к мысли, что какой-нибудь другой ведущий инструмент был бы идеальным дополнением к органу Хью. «Нам нравилось то чувство, которое создавала флейта» - говорит Гай, - «так что у нас всегда была мысль об ещё одном мелодическом инструменте – потому что иначе мы слишком много накладывали на Хью. Он довольно неохотно солирует - скорее, он архитектор тотальной музыки. Конечно, он может сыграть и соло, и в этом соло будет нечто особенное, но он не хочет заниматься этим постоянно.» «Когда мы воссоединились, то предложили Джеффу постоянную работу», - вспоминает Хью, - «но когда я приехал к нему, чтобы отвезти его на первую репетицию, [он сказал]: «Не думаю, что мне это очень по душе, дружище...»» Группе надо было искать пятого участника где-то ещё. Питер не видел Судью уже около года, как вдруг оказалось, что они оба живут в Западном Хэмпстеде, за пару сотен ярдов друг от друга. Хэммилл зашёл к нему, и Судья поставил музыку Heebalob – группы, в которой участвовал Смит с тех пор, как ушёл из Van Der Graaf. Музыка лилась из динамиков, поразительный блеск саксофона Дэвида Джексона наполнял комнату, и Хэммилл понял, что нашёл пятого музыканта. Проблема была в том, что поначалу с этим ничего нельзя было поделать. «Я послушал их запись», - вспоминал Питер на KNAC, - «и от игры Дэйва мои уши встали торчком, но я не мог ничего ни сказать, ни сделать, потому что это была группа Судьи, его Великое Достижение.» Судья основал Heebalob после того, как поиграл в студенческой группе Cousin Mary из шотландского Абердина. «Мой школьный друг изучал архитектуру, и у него была группа студентов-архитекторов, с которыми я сыграл несколько концертов», - вспоминает Судья. «Я пригласил двоих из них уйти оттуда и основать вместе со мной группу Heebalob. Одним из них был Макс Хатчинсон, потом ставший президентом Королевского Института
37
Британских Архитекторов... поистине известной фигурой! Другого звали Мартин Поттинджер, он был барабанщиком. Мы нашли басиста, а потом у нас стал играть на саксофоне парень по имени Дэвид Джексон. Макс провёл с ним лето в музыкальной школе. Дэйв интересовался главным образом джазом, так что мы преподали ему интенсивный курс рок-музыки и объяснили, какой она может быть – при помощи разных пластинок Фрэнка Заппы. Ему это очень понравилось, и понятно, что он стал в этом большим мастером.» Дэвид Николас Джордж Джексон (р. 15 апреля 1947 в Стэмфорде) вспоминает, что впервые попытался создавать музыку в пять лет – он играл на бамбуковых дудках, которые его брат делал в школе. Благодаря этому у него возникло желание играть на флейте, и позже, когда он учился в Стэмфордской школе, он начал брать уроки этого инструмента (прекратив обучение игре на фортепиано – оно ему особо и не нравилось). «Я хотел играть на гобое», - вспоминает Дэвид, - «но мои родители велели мне играть на флейте, потому что у нас в доме она была – отец подарил мне свою старую. Ну и прекрасно – мне хотелось играть и на флейте, но мне сказали, что я ещё слишком мал, нужно подождать, пока у меня вырастут руки. Так что пришлось отложить это до девяти лет. Я научился играть на старой отцовской флейте – причём так хорошо, что мне купили новую. И я бросил играть на пианино.» Через некоторое время брат Дэвида сделал ещё один важный вклад в его музыкальное развитие. «Примерно через четыре года», - сказал Дэвид Мику Диллингему из Ptolemaic Terrascope в интервью 1991 года, - «я считался восходящей звездой школьного оркестра, мне суждено было занять пост первого флейтиста (по крайней мере, так считала школа). Мой старший брат тогда уже закончил школу и играл на саксофоне. Меня очень впечатлил этот инструмент, и однажды на Рождество брат подарил мне свой – и я сразу в него влюбился.» Молодой Джексон вообщето просил у брата кларнет, потому что не думал, что тот расстанется с саксофоном. «Я мечтал о кларнете, а получил саксофон», - вспоминает Дэвид, - «и чуть не сошёл с ума от радости – это превосходило все мои самые безумные мечты.» Страстный энтузиазм, который проявлял Дэвид к своему новому инструменту, не разделялся его наставниками (в школе саксофон считался «инструментом дьявола»): «Мне приходилось весьма нелегко, потому что я учился в закрытой школе, где были репетиционные помещения. Это была очень классическая музыкальная школа. Я, кстати, играл с двумя знаменитыми английскими музыкантами – правда, тогда я не понимал, что они важные и знаменитые. Одним был сэр Майкл Типпет – очень известный английский композитор. Другим – сэр Мальколм Сарджент, очень известный дирижёр. В конце 50-х – начале 60-х саксофон совершенно не воспринимался как классический инструмент. До меня в нашей школе ни у кого не было саксофона, а я играл на нём постоянно – каждую свободную секунду, причём чрезвычайно громко! Наверное, у всех кругом просто крыша ехала. «Дело в том, что я был ещё и хористом, и оставался хористом до 17-ти лет, потому что у меня не ломался голос – я был незаурядным певцом. Так что с одной стороны я был главой хора, обязанным ежедневно петь и руководить остальными ребятами, а с другой – обезумевшим саксофонистом; это была полная шизофрения. Я очень дорожил тем, что у меня исключительный голос, но когда он сломался, это было ужасно, и это был конец. Он сломался чрезвычайно поздно, в 17 с половиной лет. Это было очень трудно, и поскольку я постоянно беспокоился о голосе, моим голосом стал саксофон. Музыкальный руководитель школы устроил целую кампанию, чтобы заставить меня перестать играть. Я отказался, потому что был тогда буйным подростком.» Когда школа начала пытаться запретить Дэвиду играть на саксофоне, в дело вмешались его родители – и поначалу победили. Но Дэвид, увлечённый легендарными джазовыми музыкантами – Роландом Керком, Сонни Роллинзом и Джоном Колтрейном – шёл наперекор традиционным симпатиям школы. В разговоре с Джулианом Иццо из Soundbite он вспоминал, что школа «навязывала свою музыку и классических деятелей – а я интересовался не внушающими доверия персонажами, т.е. музыкантами, игравшими джаз, рок и ритм-энд-блюз. Та музыка, которая меня интересовала, была неизучаема – я просто играл её. Игра была для меня естественным самовыражением.» Окончив школу, Джексон отправился изучать психологию в университет Сент-Эндрюс в Файфе, Шотландия. Хотя он интересовался природой и до этого прослушал несколько биологических курсов, «естественные науки были не для меня, потому что мне нехватало химии. Меня интересовали поведение, обучение и приобретение навыков. Я получил степень, но на этом всё и кончилось – в конце концов я полностью посвятил себя музыке.» Одним из его музыкантов-единомышленников был талантливый гитарист, также игравший и на саксофоне – Макс Хатчинсон. Дэвид вспоминал в интервью Ptolemaic Terrascope: «Встречаешь нового друга или нового музыканта и вдруг вся твоя жизнь меняется. Одной из ключевых фигур, встретившихся мне после школы, [был] Максвелл Хатчинсон. Макс был невероятный музыкант и невероятный мыслитель.» Дэвид познакомился с ним на плавучей вечеринке ещё до учёбы в Сент-Эндрюс – и хотя Макс поступил в совсем другой шотландский университет (в Абердине, за 60 миль от Джексона), они играли вместе при любом удобном случае. В 1966 г., на втором курсе университета, Дэвид играл в группе из 10-ти человек вместе с будущим саксофонистом Average White Band Мальколмом «Молли» Дунканом. Кроме того, четыре вечера в неделю он выступал в местном пабе; там вместе с ним играл блестящий (и плохо кончивший) барабанщик Робби Макинтош. Он, как и Молли Дункан, стал участником Average White Band и играл там до тех пор, пока в начале 70-х на вечеринке не замешал алкоголь с героином. Встречи с другими способными музыкантами и постоянные выступления, видимо, расширили музыкальные горизонты Дэвида и отточили его исполнительскую технику – но учёба от этого не выигрывала. Он – что неудивительно – проваливался на экзаменах. На последнем курсе он стал более серьёзно относиться к учёбе, сократил свой исполнительский график и в результате всё-таки получил диплом (правда, на то, чтобы съездить в Абердин и поиграть с Максом, время у него находилось).
38
Подчиняясь родительскому давлению (родители хотели, чтобы он получил «настоящую» работу), Дэвид нашёл в Лондоне место компьютерного программиста. При этом он постоянно ездил в Оксфорд, чтобы играть в джазпоп-ансамбле Bernard Reich. Ежедневные переезды начали плохо сказываться на его физическом и психическом состоянии, и чтобы не сойти с ума, ему пришлось сделать выбор между почётной работой и игрой в группе (две взаимоисключающие вещи с точки зрения большинства родителей). Отбросив всякую мысль о том, чтобы придерживаться общепринятых правил, он бросил компьютерную работу и переехал в Оксфорд. Через полгода стало ясно, что у Bernard Reich ничего не выйдет, и как раз тогда в жизнь Дэвида в очередной раз вторгся Макс Хатчинсон. «Однажды, нежданно-негаданно», - говорил Дэвид в интервью Ptolemaic Terrascope, «мне позвонил Макс и попросил приехать в Лондон играть в его группе Heebalob – с Судьёй Смитом, Мартином и остальными. Группа играла гораздо более интересную музыку, чем джаз-блюз-поп а-ля Джорджи Фэйм в исполнении Bernard Reich, и в их составе я был более важным участником. Судья писал для Heebalob много материала... безумные песни с джазовыми аранжировками, но мощной роковой ритм-секцией.» 9 августа 1969 г. Heebalob исполнили впечатляющую программу на Пламптонском Национальном Джазовом Фестивале (Питер Хэммилл тоже выступал там соло) и привлекли внимание Джорджио Гомельского – знаменитого ритм-энд-блюзового продюсера, бывшего менеджера Rolling Stones. Гомельский заплатил за то, чтобы группа записала демонстрационный материал для Polydor Records. В то время Джексон жил вместе со всей группой в общем доме в Западном Хэмпстеде; он помнит нескольких людей, приходивших послушать их демо-запись. Например, Джона Андерсона из Yes. А ещё Питера Хэммилла. Послушав произведения Heebalob, Хэммилл взял гитару и исполнил сольный вариант “Afterwards”. Если, услышав демо-запись Heebalob, Питер был втайне удивлён игрой Дэвида, то выступление Хэммилла произвело на Джексона ещё большее впечатление. «Он просто вошёл в комнату, сел и заиграл», - говорил Дэвид в интервью Soundbite. «Ничего подобного я в жизни не слышал. Я видел исполнителей, я видел артистов, я ходил на фестивали, видел разбивающих аппаратуру The Who, всевозможных людей, играющих мега-концерты... [а здесь] в нашей необставленной гостиной на Кэнфилд-Гарденс сидел парень, который пел с большей силой, чем все эти люди вместе взятые... Он просто ошеломил всех, а потом ушёл.» Тем временем Джорджио Гомельский, казалось, был готов оказать Heebalob финансовую поддержку; он велел составить список того, что им нужно. Дэвид, Судья, Макс и остальные помчались в его контору, где их должен был ждать чек – и прибыли как раз вовремя, чтобы узнать, что «поезд ушёл». Гомельский обанкротился. Когда события приняли такой разгромный оборот, Heebalob решили «завязать», и распались. Джексон практически моментально оказался без группы, без работы и без жилья. Однако фортуна сменила гнев на милость – теперь Хэммиллу и группе нужен был дополнительный солист. «Дэйв зашёл ко мне», - говорил Хэммилл KNAC, - «и спросил, не могу ли я как-нибудь помочь ему с работой, потому что ему нечем жить и т.д. Я сказал: «Хмммм... ну... (смеётся)», и всё получилось как надо!» Дэвид так рассказал об этом Ptolemaic Terrascope: «Он сказал мне: «Ну, я понимаю, что тебе негде жить. Я пытаюсь реформировать Van Der Graaf Generator – не хочешь поработать с нами? Тебе же нужно жильё?» Я ухватился за этот шанс и поселился у Питера. Кстати говоря, ему нужна была помощь с квартплатой!» Квартира располагалась по адресу 7С Фоули-роуд, Лондон NW6. Дэвид пришёл на групповое прослушивание; ему показалось, что оно прошло хорошо, но он помнит свою тревогу, когда Питер, Гай, Хью и Ник подвезли его к дому на Кэнфилд-Гарденс – а это был последний день, когда ему ещё можно было там находиться; завтра он был бы уже на улице. В Soundbite он вспоминал: «Я нервно выхожу из автобуса и спрашиваю: «Что скажете? Да? Нет? Ну говорите же что-нибудь!» [Но] конечно, всё было нормально! Не было никакой дискуссии, ничего такого. Не было никакого собеседования, когда кого-нибудь берут на работу. Мне не пришлось этого испытать. Я был мгновенно поглощён группой, и это ощущение было для меня непривычно – когда тебя поглощают, как амёба пищу. Так что мне чертовски повезло – а я мог бы оказаться на улице. Меня поглотила приличная группа, и мне было где жить!» Жизнь Питера и Дэвида в их западно-хэмпстедской берлоге не была особенно роскошна – часто им приходилось одалживать какие-нибудь предметы первой необходимости у жившей через дорогу женщины-американки. Как-то раз им пришлось прожить целую неделю на одном рисе! Однако музыка срасталась в одно целое так, как никогда раньше, и каждая репетиция приближала группу к легендарному ван-дерграафовскому звучанию. «Мне сразу же понравилось музыкальное настроение Дэйва – что-то вроде «Роланд Керк плюс Ян Андервуд»», - заявляет Гай. «Я подумал: «Ну, вот человек, который умеет играть, здорово владеет инструментом и к тому же прилично отъехавший.» (смеётся) Мне казалось, он должен был нам подойти. У них с Хью сразу всё начало получаться в музыкальном плане.» В сентябре 1969 г. вновь образованный Van Der Graaf Generator в составе пяти человек начал репетировать в Обществе Сотрудничества Рабочих в Ноттинг-Хилл-Гейт. Дэвид Джексон говорил Soundbite: «Мы репетировали, и уровень энергии был невероятен... мы пахали как сумасшедшие. У нас был какой-то репертуар – с альбома, который им не удавалось никуда протолкнуть. Это была новая группа, Кит Эллис уже ушёл – нас было пятеро, всё было поновому... Мы делали программу – работали каждый день, без выходных, только работа, работа, работа, работа.» «На репетициях всё получалось очень хорошо», - говорит Гай. «Много чего происходило в одно и то же время: у Питера была целая пачка очень сильных песен; мы с Ником были нормально смазанной ритм-секцией, которая хорошо подходила к материалу; Дэйв был очень рад, что попал в группу; и всех нас сильно возбуждало то звучание, которое мы создавали.» Хэммилл всегда говорил, что эта группа – парадокс на многих уровнях, и даже на этих ранних репетициях возникали гармоничные противоречия. У каждого участника была одинаково важная роль в общей картине, где
39
элементы ужасающего диссонанса объединялись с поистине прекрасными мелодичными фрагментами: голос Питера звучал то успокаивающе-грациозно, как у мальчика из хора, то разражался воплем ядовитой ярости; жёсткая атака сдвоенных саксофонов Джексона звучала то контрастом, то дополнением бесплотно-церковной «Фарфисы» Хью (и даже Бэнтон, бывало, переключал «передачу» и внезапно вступал со свирепостью тигра, накачанного крэком – если бы Хендрикс умел играть на органе...); всё это происходило на фоне твёрдой, как скала, ритм-секции Поттера и Эванса (которая то была прочным якорем всего звучания, то вела его на совершенно неисследованную территорию). Сочинялись и репетировались вещи, которым было суждено надолго стать классикой. «Обычно вначале была песня Питера, в лирическом смысле более или менее завершённая», - утверждает Гай, - «там бывали аккордные прогрессии и риффы его изобретения, но тогда он был не такой умелый исполнитель, как сейчас. Так что для того, чтобы довести песню до финального этапа, ему нужна была серьёзная помощь группы.» «Мы все много чего вкладывали, часто и в структурном смысле», - соглашается Ник. «Я не помню, чтобы Питер когда-нибудь говорил: «Играйте вот это». Всё было совсем не так.» «Разумеется, крупный вклад исходил от Хью Бэнтона, потому что среди нас он был великим гармоническим рационализатором», - добавляет Гай. «Я тоже вносил немалую лепту, потому что из Питера лезли всякие абстрактные, импрессионистские варианты, а я думал: «Ну... это просто получилось в пяти разных размерах, или так и должно быть?!» Так что решать такие вопросы было моим делом. Он по большей части соглашался с моей интерпретацией его замыслов. Там была немалая ответственность: если всё звучало упорядоченно, то это потому, что мне хотелось упорядочить звук; если же начинали идти эти невозможные бессчётные размеры, то, наверное, потому, что это мне так хотелось! Присутствие Ника также было весьма ощутимо, потому что он был очень развитым исполнителем. Если он решал играть что-то каким-то определённым образом, то всё приобретало весьма определённый характер. У Дэвида были кое-какие очень разработанные фрагменты, которые тоже занимали своё место в музыке... обычно их отношение к песням окончательно определялось между ним и Питером. Вообще-то это был довольно организованный процесс.» «Мне кажется, это симптом юношеского кипящего возбуждения, когда у тебя возникает идея за идеей, идея за идеей», - говорит Хью. «Особенность Van Der Graaf в том, что нам удавалось заставить действовать практически всё, что угодно – неважно, насколько безумно это было. Что бы мы ни выдавали друг другу, всё это возвращалось с процентами – и придавало нам смелости отодвигать границы всё дальше.» «Кроме того, мы много импровизировали», - заявляет Гай. «Не вся импровизация вошла в альбом, но Питер всегда был открыт для того, что получалось из импровизации на основе его риффа... и часто вещь от этого принимала совсем другой характер.» “Darkness (11/11)” была отрепетирована в эту пору и стала концертным фаворитом на много лет вперёд. Задумчивая медитация на тему нумерологических подтекстов – число жизни Питера 11, а написана песня была 11-го ноября – построена на энергичной басовой линии Ника, а Хью и Дэвид исполняют уместно угрожающие соло. В “Darkness” также впервые прозвучала атака сдвоенных саксофонов Джексона (результат влияния одного из его героев, Роланда Керка), которая впоследствии стала чем-то вроде торговой марки Van Der Graaf. «Я, подражая Роланду Керку, пытался одновременно играть на двух саксофонах», - вспоминает Дэвид. «Но этому просто не было места в той музыке, что я играл раньше – в той попсе, которую я играл, были либо маленькие партии флейты или сакса, либо просто маленькие соло. Но на “Darkness” всё, что мне нужно было сделать – это взять в рот оба саксофона и дуть, потому что вещь была в этом ключе. Так что много написанного Питером модального материала идеально для этого подходило, и я просто делал это. Во время репетиций остальные ребята говорили: «Ух ты!», и я тоже думал: «Ничего себе!» Хью приходил мне на помощь, и во время перерыва я просто говорил ему: «Поиграй-ка ещё эти аккорды, чтобы я мог разобраться.» И так я научился записывать и играть сдвоенные партии сакса, потому что в Van Der Graaf ты не солировал – ты играл постоянно. У нас не было гитариста, так что для этого имелся простор, и всё подошло – как перчатка на руку.» Ещё одна песня, отрепетированная в тот период – это “Refugees”, бесспорная вандерграафовская классика. Нежно спетая Хэммиллом, в стихотворном смысле она была навеяна волной печальной меланхолии, накатывающей на человека, когда он расстаётся с близкими друзьями (в этом случае речь идёт о Майке МакЛине и актрисе Сюзан Пенхэлигон – оба они жили вместе с Питером в Лондоне в 1968 г.). «Это была тёмная сырая квартира рядом со станцией метро Западный Кенсингтон; над нашими окнами шли рельсы», - вспоминала Сюзан в майском (2002 года) номере Mojo. «Было такое чувство, что сидишь в тюрьме. В большой комнате Питер сидел и писал песни для Van Der Graaf. Он был так увлечён этой группой. Мы с Майком постоянно ходили на них смотреть. В то место на Уордорстрит. The Marquee. Я просто жила в The Marquee.» Две другие композиции Хэммилла (и исполнение их группой) были ярким примером энергетически-мощного подхода, который старалась развивать вновь образованная пятёрка. В “White Hammer” исследовались бурные взаимоотношения между чёрной и белой магиями в средние века. В музыкальном отношении это грандиозная беспокойная композиция с мрачной аккордной игрой Бэнтона и сумасшедшей концовкой, претендующей на звание одного из самых зловещих моментов в репертуаре группы. В “Whatever Would Robert Have Said?” присутствует неявная ссылка на Роберта Дж. Ван де Грааффа; это сложная песня, приводимая в движение агрессивным бренчанием Питера на акустической гитаре. “Out Of My Book” – это ещё одна песня «светлой памяти», совместного сочинения Питера и Дэвида. «В тогдашнем совместном сочинительстве вместе с Питером волнующим моментом было то, что мы писали по-разному», - говорит Джексон. «”Out Of My Book” была фортепьянная песня – я играл её ему на пианино, а потом он играл на гитаре. Было несколько песен, когда мы сидели вместе за пианино, я что-то играл, а потом Питер спихивал меня со стула и начинал играть что-то своё. Как только у него кончались идеи, уже я спихивал его, и т.д. Вся вещь заканчивалась минут за двадцать. Это был очень волнующий обмен идеями. Потом ему приходилось разучивать
40
сочинённые мной куски, потому что ему нужно было отходить писать слова. Так что в этих случаях сначала рождалась музыка. Во всяком случае, с “Out Of My Book” было именно так.» В “After The Flood” отражён интерес Питера к науке и научной фантастике – песня изображает ужасающие последствия апокалиптического потопа. В процессе создания этой эпической композиции с меняющимися настроениями и стилистическими переменами Хэммилл обнаружил, что испытывает влияние со стороны Джексона. «Я познакомил Питера с некоторыми конкретными идеями... структурными идеями, и формой», - рассказывает Дэвид. «Я посоветовал ему сочинить 12-тонную мелодию и его это очень воодушевило. Он писал “After The Flood”, а я говорил: «Здесь мы можем попробовать эту 12-тонную идею и вставить рифф, построенный совершенно по-другому». Ему это очень понравилось, и он стал постоянно использовать подобные вещи.» “The Boat Of A Million Years” (вышедшая на стороне B сорокапятки “Refugees”) представляла собой музыкально интересную короткую песню, в которой чувствовалось увлечение Хэммилла египетской мифологией. «Мне она очень нравилась», - говорит Дэвид. «На ней я играл на сдвоенных саксофонах, и это был один из тех случаев, когда я во всём разобрался минут за десять. Типа: «О, я знаю, что тут нужно делать.»» Вскоре после воссоединения группа сыграла свой первый концерт в лондонском Транспортном Музее Клэпхема. Открывали представление Heebalob – это был их прощальный вечер. Джексон играл с обоими группами, а поскольку из Heebalob ушёл басист, к нему присоединился ещё и Ник Поттер. «Меня спросили, не могу ли я сыграть в этот вечер и с ними», - вспоминает Ник. «Они были группой разогрева для Van Der Graaf. И я порепетировал с ними и сыграл в их программе, которая была невероятно сложная; после этого я вышел на свой самый первый концерт с Van Der Graaf. Это было едва вообразимо!» Хорошо отрепетированный состав Van Der Graaf Generator «жарил» на всех цилиндрах, как вдруг некий работник музея положил неожиданный конец легендарному вечеру. «Это был очень мощный концерт», - продолжает Ник, - «пока какой-то служитель не выключил электричество на середине песни, потому что было уже полодиннадцатого, или одиннадцать – не знаю. Я был так расстроен, что взял свою самую первую бас-гитару – Gibson EBO – на которую я долго копил и играл на ней весь свой срок в The Misunderstood, и обо что-то ею грохнул! (смеётся) Не ради показухи, как The Who, а потому что я был зол, я был просто вне себя. К счастью, я её не сломал – мне пришлось бы ещё три года копить деньги на новую, даже в тот момент! От неё всего лишь отлетело несколько щепок.» Тем временем, в сентябре 1969 г. Mercury Records выпустили The Aerosol Grey Machine. Поскольку со времени записи альбома состав успел коренным образом измениться, альбом едва ли мог считаться представительным отражением текущей деятельности Van Der Graaf Generator. Тем не менее это был приятный альбом, заслуживающий внимания британской публики. К сожалению, он был выпущен только в Соединённых Штатах, где группа никогда не выступала и была совершенно неизвестна. «В то время», - вспоминал Питер в интервью KNAC, - «у меня был контракт с Mercury в Штатах. Одновременно европейское и английское отделения компании закрывались, просто прекращали работу. Так что альбом был выпущен в Штатах – может быть, его и хотели издать в Англии, но в конце концов из этого ничего не вышло.» «Мы мало что знали о тогдашних отношениях Страта с Mercury», - вспоминает Гай. «У Страта была идея организовать другой лейбл, и нас увлекала перспектива работы на маленьком независимом издательстве, но – бах, в колесо попала большая палка – у Питера уже был контракт с Mercury. И они вообще не казались нам такой великой фирмой, как раньше. Так что нам казалось, что хорошо бы как-нибудь от них отделаться.» Несмотря на то, что The Aerosol Grey Machine изначально планировался как сольный альбом Хэммилла, Mercury (после переговоров со Стрэттоном Смитом) согласились освободить Питера от условий его никуда не годного контракта, если пластинка будет выпущена под именем Van Der Graaf Generator. Не-такой-уж-доброжелательный лейбл считал, что с коммерческой точки зрения альбом группы будет смотреться более привлекательно. Как оказалось, это не имело ни малейшего значения, потому что Mercury не оказали альбому никакой рекламной поддержки. Разумеется, неудивительно, что The Aerosol Grey Machine не произвёл на американских покупателей пластинок никакого впечатления. «Весь 69-й год был одним сплошным крушением надежд», - вспоминает Хью. «Mercury ничего для нас не сделали, работал один Страт. Даже убедить Mercury профинансировать The Aerosol Grey Machine было ему очень нелегко – как и добиться разрешения сделать продюсером Джона Энтони! Мне кажется, Питера вполне можно извинить за то, что он «топал ногами».» «[Мы испытали] практически все провалы, возможные в музыкальном бизнесе», - жаловался Питер в интервью журналу Frendz вскоре после крушения Mercury. К счастью, невзгоды, связанные с компаниями грамзаписи, становились делом прошлого – менеджер группы как раз находился в процессе учреждения своего собственного революционного лейбла. Будучи одной из первых групп, подписавших контракт с Charisma, Van Der Graaf оказались получателями поддержки и всевозможного внимания, необходимых для группы со столь бескомпромиссным и неоднозначным подходом к музыке. Работая менеджером The Nice, The Bonzo Dog Doo-Dah Band и Van Der Graaf Generator, Тони Стрэттон Смит испытал больше чем достаточно разнообразных разочарований во временами совершенно безнравственном мире переговоров с деятелями музыкальной промышленности. Его тягостные отношения с Immediate (лейбл The Nice), United Artists (лейбл Bonzos) и Mercury побудили его сделать следующее заявление в Voxpop: «[Я] обнаружил, что большинство этих пираний в мохеровых костюмах, которые, похоже, сегодня управляют всеми компаниями грамзаписи, ничто не связывает с музыкой. То есть, они не смогли бы сказать, хороша та или иная музыка или плоха. Всё, что они знают - это «если я когда-нибудь слышал хит из первой двадцатки, то это то, что нужно»; или не нужно...
41
Ни от фирмы грамзаписи, ни от менеджера, ни от агента невозможно добиться того вовлечения в дело, той целеустремлённости, которых заслуживает (и в которых нуждается) группа, стремящаяся чего-то добиться.» Во второй половине 1969 г. Страт получил деловое предложение от сети розничного распространения B&C. Имея кого-то, кто мог бы заняться распространением продукции, он ухватился за благоприятную возможность учредить собственный лейбл. Charisma была предназначена для обслуживания растущего числа грамотных поклонников подпольной музыки, которых не удовлетворяла более безопасная бабл-гам-поп-продукция, предлагаемая некоторыми крупными лейблами. Страт сказал в интервью Voxpop, что аудитория Charisma состояла из «студенческого рынка и всевозможных антиобщественных элементов, неформалов... Это не публика Top Of The Pops.» Компания первоначально располагалась над книжным магазином на Брюэр-стрит, и первыми артистами, подписавшими с ней договоры, были Van Der Graaf Generator, Rare Bird и The Nice (они собирались расходиться, но в качестве жеста доброй воли по отношению к Тони позволили «Каризме» выпустить их два последних альбома). Вскоре в семью Charisma влились и другие артисты – Монти Пайтон, Genesis, Lindisfarne и Audience. Термин «семья» здесь весьма уместен; «между группами в «стойле» Charisma никогда не было никакого соперничества, это скорее походило на музыкальную семью», - вспоминает участник Lindisfarne Рэй Джексон. «По выходным мы все ошивались в помещениях компании (особенно в эпоху Брюэр-стрит), и часто вместе со Стрэттоном Смитом ходили на «жидкий завтрак». Не могу представить подобной компании грамзаписи сейчас, когда всех интересует лишь финансовая отдача и артистами управляют бухгалтеры.» Товарищ Рэя по группе Род Клементс выражает примерно такие же чувства, добавляя, что реестр Charisma состоял из «близкой компании музыкантов и антрепренёров, имеющих одинаковый образ мыслей – все просто хотели выпустить свой материал в свет, и чтобы в этом процессе всем было весело.» «Страт был твёрдо убеждён, что в подобной музыке есть смысл, и именно это нужно музыкальному бизнесу», - говорит Фил Коллинз из Genesis. «Мы представляли свои альбомы – при этом по поводу их коммерческого содержания никогда не было никаких вопросов – и они, субсидируемые из его личного кармана, с любовным тщанием выпускались на «Каризме». Есть или нет на альбоме хиты, было совершенно неважно.» «Charisma была дружеским семейным предприятием», - вспоминает Питер Габриэл, который тогда пел в Genesis. «Стрэттон Смит был пылок, горд и всегда готов пойти на риск. Это могло означать, что он поддерживал артистов, которые ему по-настоящему нравились; это также могло означать, что он мог потратить все гонорары, причитающиеся этому артисту, на поддержку какого-нибудь другого проекта. В те времена нам платили 10 фунтов в неделю; потом сумма поднялась до 15-ти, 25-ти и в конце концов до 50-ти фунтов, но эти капельные вливания были нашим единственным снабжением.» «Charisma очень походила на семью», - вспоминает вокалист Audience Ховард Верт, - «включая споры и ссоры, но она установила стандарт для всех появившихся вскоре независимых лейблов – особенно Stiff Records. Тони Стрэттон Смит чем-то напоминал наседку, присматривающую за своим выводком и поощряющую его творческие импульсы... мозгом организации была Гейл Колсон.» «Мне нравилась Гейл, но она была «жёсткой старой птицей»!», - говорит органист Rare Bird Дэйв Каффинетти (впоследствии он сыграл Вива Дикаря в сериале Spinal Tap). «И она должна была быть такой. Charisma была похожа на семью, в которой всё смешалось. (смеётся) Это был дикий набор персонажей, которые иногда не вылезали из питейных заведений типа La Chasse... Страт изначально был журналистом. Он мог перепить всех прочих журналистов – и именно поэтому артисты Charisma всегда имели потрясающую прессу в Melody Maker и NME; все они были его приятелями.» «Страт и Гейл, которая в каком-то смысле была «материнским якорем» конторы, демонстрировали невероятную верность и энтузиазм по отношению к своим артистам», - говорит Питер Габриэл, - «и, хотя это было нелёгкое время, там было много юмора, веселья и даже радости.» Хотя в служебных помещениях Charisma царила семейная атмосфера, это всё же был бизнес, и Тони должен был найти некий баланс между этими факторами. «Разумеется, я в большой степени должен вести себя как бизнесмен», - говорил он в 1972 г. Melody Maker, - «потому что я должен защищать артистов и компанию. Бизнес как таковой меня не привлекает, и мне трудно сосредоточиться на цифрах или балансовых ведомостях. Но я принуждаю себя этим заниматься, я заставил себя понять бизнес и сладить со всеми этими делами.» По поводу своей философии в отношении артистов Charisma он добавил: «я думаю, реагирую и откликаюсь. И поэтому я предпочитаю иметь дело с группами, с которыми приятно иметь дело. На этом уровне речь не идёт о деньгах или о музыке. Всё дело в людях.» «Charisma бережно относилась к группам», - говорит Ник Поттер. «Со стороны Страта вложить деньги в Van Der Graaf было благородным актом веры.» «К счастью для Van Der Graaf, для нас и некоторых других групп типа Audience и Rare Bird», - говорит Фил Коллинз, - «Страт был менеджером, всецело верящим в то, что мы делали. В своей любви к интеллектуальной музыке и в частном её финансировании он был уникален.» «У меня были кое-какие сомнения», - вспоминает Гай. «Мне было не очень приятно, что менеджмент и компания грамзаписи представляли собой одну организацию и фактически одно лицо. Всё остальное меня вполне устраивало. Там была компания интересных групп, о нас писала пресса – не только о группах, но и о лейбле. У нас была контора на Брюэр-стрит и студия Trident на Уордор-стрит. Так что наша жизнь состояла из конторы, студии, La Chasse и Speakeasy. (смеётся) К чести Страта нужно сказать, что мы в общем были предоставлены самим себе и у нас был весьма приличный бюджет для записи. За эту возможность можно